Реклама изображала девушку, уютно раскинувшуюся на облаке. В правом нижнем углу плаката изящными округлыми буквами было выведено: "Место, где минута стоит месяц", — телефонный номер и коды на страницы в сетях.

Хм, что это могло бы быть? Мысль выспаться как следует показалась соблазнительной.

Мы поможем вам уснуть и проснуться отдохнувшим. Сон, который заменит вам годы терапии. Без проникновения в ваши тайны. Три коротких простых вопроса. Три ответа — и вот вы уже спите, как спали в далёком детстве, сладко, крепко, предвкушая следующий, богатый на интересные события день.

Никогда мое детство таким не было. Во всяком случае — та часть, с которой я себя помню. Может, пока жива была бабушка, был такой сон, сладкий и с предвкушением? Но я не помню. Хочется думать, что был.

— Итак, три вопроса. Чай или кофе? Утро или вечер? Кошка или собака?
— Да я в принципе животных не очень...
— И все же...
— Утро, кофе. Ладно, собака. Тесты у вас, конечно, — молодой человек насмешливо хмыкнул. — Ну хорошо хоть короткие.

Он сидел на дощатой веранде огромного сруба. Не дом, а маленькая крепость, собранная из ладно подогнанных друг к другу полновесных бревен. Внизу журчала невидимая отсюда река, и было в этом журчании что-то приветливое и веселое. Даже больше чем в птичьем посвисте. Птицы тоже были слышны, но как-то деликатно, без обычного утреннего гомона. Как будто они не решались разойтись вволю и перекликались между собой "фьюить-фьюить", "цвик-цвик". Макс маленькими глотками пил обжигающий крепкий кофе, время от времени стараясь разглядеть в густых кронах этих свистунов. Он не разбирался в птицах. Здорово было бы с видом знатока говорить своему собеседнику: "Слышите? Это зяблик. О, а это иволга заливается..." Впрочем, к счастью, тут нет никаких собеседников. Ни для кого не надо быть милым и разговорчивым. Даже пес лежал на изрядном от него расстоянии и, сложив кудлатую голову на лапы, подремывал на рассветном солнышке. Все-таки какой у него хороший пес. Будто чувствует, что он животных не очень, и тактично держит дистанцию. "У, зверюга", — с неожиданной теплотой подумал Макс. А пес, будто услышав его мысли, приподнял голову, посмотрел на Макса, сделал вялое движение хвостом и снова улегся.

Макс подлил себе свежего кофе, положил под язык крошечный кусок рафинада и блаженно сощурился. Как же хорошо вернуться домой! Когда тебя отпускает вся эта дорожная суета, ты прямо физически чувствуешь облегчение. Все! Свободен! Принадлежишь себе. Впереди целых четыре недели счастливого уединения. Лес, река, пес и лето. "Славно", — сказал себе Макс и перебрался в кресло-качалку, накрыл ноги узорчатым пледом и решил все-таки подремать. Дорога была длинная, и в дороге, несмотря на все старания перевозчика, не выспишься. То ли дело дома. "Вот подремлю, Дик, — обратился он к собаке, — и посмотрим тогда уж что к чему. Не будем торопиться. Ты-то меня одобряешь?" Дик явно одобрял. Он даже пару раз, как поленом, стукнул толстым лохматым хвостом о крыльцо и опять закрыл глаза.

— Вы здесь, господин Макс? Вы с нами? — мягкий женский голос настойчиво повторял этот вопрос на все лады, изредка касаясь рукава его пиджака.
— Что происходит? Что вам от меня нужно? — грубовато отреагировал Макс и заозирался.

Просторный кабинет, широкая кушетка и в некотором отдалении рабочий стол и высокое кресло. Действительность овладела Максом. Он все вспомнил. Значит, его терапевтический сон кончился. Острое чувство потери кольнуло его где-то у самого горла и сменилось тошнотой.

— Может наблюдаться лёгкое головокружение и тошнота, — услышал он все тот же мягкий голос. — Как вы себя чувствуете?
— Паршиво я себя чувствую, — хотел сказать Макс, но осекся. И эта пауза в долю секунды позволила ему осознать, что на самом-то деле все хорошо. Он бодрый и какой-то… ясный, что ли, изнутри. — Все хорошо, спасибо.

— А мне не будет больно? — по-детски жалобным голосом уже в третий раз спрашивала полная дама средних лет. — Я ужасно боюсь боли.
— Мы можем применить местное обезболивание, а потом уже сделать укол.
— Да, да, сделайте мне хорошенькое обезболивание, — закивала дама и тут же снова всполошилась: — А просыпаться? Как я буду просыпаться? У меня, знаете, какие отходняки бывают от наркоза...
— Все будет хорошо. Это же лечебный сон, а не операция с анестезией. Вы просто проснётесь. Посидите минут 5 на кушетке, осознаете, что проснулись, и пойдёте по своим делам, посвежевшая, как после отпуска.
— Да, да, мне нужен хорошенький такой отпуск, чтоб прям отдохнуть как следует за последние года четыре.
— Тогда, если позволите, я задам вам три вопроса.
— Конечно, кошка. Я обожаю кошек, а в детстве котят очень любила. Но в детстве мне не разрешали заводить никого. А потом... У мужа аллергия. У моей соседки есть сфинкс. Представляете? Страхолюдина, а не кошка. Хотя она ее любит вроде. Ну кошки же нужны, чтобы их гладить, тискать, запускать пальцы им в шерсть, — говорила Стеси сюсюкающим голосом, нежно трепля за щеки крупную ангорскую кошку. Кошка милостиво разрешала себя трепать, и что-то внутри неё негромко рокотало от удовольствия. Мягкий клубок влетел в юбку Стеси и распался надвое. Один элемент клубка спасительно нырнул под юбку, а второй — рыжий зеленоглазый комок — сел и стал протяжно мяукать. Стеси спустила с колен свою холеную красавицу: "Зовёт тебя. Проголодался поди", — и протянула руку к чайнику, заботливо спрятанному под грелкой в виде валянных из шерсти котов. Валяные коты совсем ненамного моложе своей хозяйки. Она купила их давно, на школьной ярмарке в шестом классе у конопатой одноклассницы. Бедняжку вечно дразнили и на самой ярмарке к ее столику с игрушками и печеньем никто не подходил. Стеси стало тогда ее очень жалко, и она уговорила себя "завести кота". Маму покупка повеселила, поэтому дочери было разрешено оставить грелку в детской в качестве игрушки. С тех пор коты пережили семь переездов и жадно хранили чайничное тепло во взрослой жизни Стеси.

Стеси досадливо отдернула руку, потому что ручка чайника изрядно нагрелась. Она, помогая себе льняной салфеткой, налила чашку некрепкого чаю с чабрецом и бергамотом и вернула грелку на место. Вечер такой чудесный, она еще посидит тут, в гостиной, у широченного окна в пол. Полюбуется последними солнечными золотинками на закатном небе. Вид отсюда, конечно, удивительный в любое время года и суток. Но закаты ранней осени — это... Стеси запнулась, ища подходящее слово. А потом тихо засмеялась: она не должна находить точные слова. Она может просто чувствовать. Этого достаточно. Слово не может быть точнее чувства. Как хорошо все-таки вернуться домой! Ощущать всем телом такую свободу - почти целый месяц не подбирать слова, не быть убедительной и эффективной. И от предвкушения этой счастливой свободы у неё разлилось по груди трепетное тепло, будто котёнок, пригретый за пазухой, заворочался. "Как хорошо дома! Да, Белла? — обратилась она к своей красавице, под животом которой пристроились два комочка: один вполне себе белый, весь в мать, а второй — неожиданно рыжий. Белла посмотрела прямо в глаза Стеси, взглядом подтверждая согласие с тем, что чувства и свобода их выражения важнее слов. И в доказательство закрыла глаза, предаваясь каким-то кошачьим чувствам. По всему видать, приятным.

Стеси решила, что она не будет зажигать свет, а посумерничает немного под тихий рокоток Беллы и задремала, а котёнок повис у неё на рукаве и непрерывно мяукал:
— Мэм... Мэм... Вы с нами, мэм? Вы уже тут?

Стеси раздраженно отдернула руку. Ну может она в собственном доме задремать в кресле?
— Боже правый! Где я? — испуганно воскликнула Стеси, оглядывая полупустую просторную комнату, и чуть не заплакала, поняв, что нет у неё гостиной с панорамным окном и вряд ли будет.
— Как вы себя чувствуете? — спросил мяукающий голос.
— Я чувствую себя несчастной, — хотела сказать Стеси, но ощущение бодрого утра стремительно нагнало ее. И она с удивлением сказала:
— Я чувствую себя отдохнувшей.