Нам было страшно - мы кричали;
Нас догоняли, закрывали рты.
Нам было грустно - мы горевали;
На нас наводили с угрозой персты.

Мы сникали и наконец приумолкли,
Научились веки бесшумно смыкать,
Больше от слез наши щеки не мокли,
В горле ком можно было теперь не глотать.

И если у нас все ж рождались дети,
Был все меньше и тише их горестный плач,
У них с младенчества горбились плечи,
Они никогда не носились вскачь.

В двадцать пять они стариками
Безмолвно ложились в свои гробы,
И каждую ночь голубок оригами
Уносил чью-то душу туда без борьбы.

Собаки лают, а ветер уносит
Ночные звуки животной тоски:
Хозяин! Хозяин! Чего ж ты нас бросил?
Нет хозяев - только рабы.

Я лёгкую смерть себе куплю,
Когда достаточно накоплю
Шрамов, драмов, динаров и драхм,
Финалов открытых комедий и драм.
Тогда меня оставят одну,
С деликатной натугой спустят ко дну
Обитый шелками удобный гроб,
Утверждённый путем многочисленных проб.
Густая обступит меня тишина.
Я исправлю осанку, откажусь от вина.
Расслаблю лоб - разглажу морщины.
Ты не завидуй и не пиши мне.

Это было как во сне.
Я разжала пальцы – мне
На раскрытую ладонь
Опустился махаон.

Нежный абрис хрупких крыл
Синим парусом застыл.
Дрогнул парус - и опал
На пару синих опахал.
Между сном и ранней былью
Вижу я: взмывают крылья.
Мгновение - и вновь легли.
Камеи синие цвели
Во тьме расширенных зрачков.

Плеща сиянием шелков,
Летел мой синий махаон
К кому-то в новый дивный сон.

Утро
Седая паутина на город опустилась,
Опутала русые и черные виски,
Где же мои мальчики, со взором карим, синим,
Некогда любившие, просившие руки?

Утром улыбаетесь кому теперь вы, мальчики,
И щетиной с проседью щекочете лицо?
Кто нижет пряди кольцами задумчиво на пальчики,
От чьей щеки теперь греется плечо?

Время проредило вам густые челки,
Серебра добавило в золото и смоль.
Ну и я, конечно, тоже не девчонка.
Мне по фунтам лихо и пудами соль

Щедрою рукой отвешивало время,
Пригибая стать и веки тяжеля,
Ни с кем я не построила свой высокий терем…
Где же, где же мальчик, дождавшийся меня?

Верните память королю
Верните, вон как мается,
Он всем заплатит по рублю
На чай, как полагается.
Верните память королю.
Явите сострадание,
Я всех и каждого молю
Помочь с воспоминанием.

Когда ж вернется к королю
Монаршья память клятая,
Он вам покажет ай-лю-лю
(Не выпрямишь горбатого):

большой костер по четвергам
И эшафот по пятницам
Для стариков, детей и дам -
Тариф один - без разницы.
Он не простит тут никому -
От фрейлин до уборщицы -
Что не прикрыли наготу,
Смеялись над убожеством.

Женщина вошла в море по щиколотку -
Волны намочили ее подол.
Женщина сделала еще пять шагов -
Мокрый подол облепил ее колени.
Женщина продвинулась дальше в упругой воде -
Волны мягко толкали ее в живот.
Она смотрела на горизонт и хотела вспомнить,
Как она была рыбой, и не могла.
Женщина повернулась лицом к берегу,
Волны толкали ее в спину,
И она вспомнила, как море выдавило
На берег рыбу. Как та лежала, испуганно
Била хвостом, широко разевала рот…
Ни звука, кроме шелеста волн…
А дальше - она ничего не помнила,
Потому что было очень больно.
Странно любить боль или воспоминание о ней,
Вот она и не помнила.

На рассвете из молочного тумана
ступили винтами
на берег покатый -
в непрозрачной смоле океана
исчезли янтарной
на зорьке закатной.

Гребцы усталые гребли,
Сверкая потными плечами
К причалу на краю земли,
Где девы дикие с очами
С судьбою встречу стерегли.

Не отрываясь от земли,
Тех жен неистовое племя
Рукой хватает корабли,
Из моряков выдаивает семя
Стремительно и без любви.

Несет их яростный поток,
Опустошенных, неженатых.
Как будто берег недалек…
Бежит, ревет поток косматый,
За край земли их уволок.

Молоком разбелённый рассвет,
В кудрях овечьих,
Кого настигнет,
Увидит, как проступает тот свет
На наш, человечий,
Смывая стигмы.

Она всегда немного смущалась, когда слышала слово аксессуары. На крошечную долю секунды успевалось подумать, что это что-то про секс, произнесенное так бесстрашно громко. Сама она, если уж приходилось говорить "секс", понижала голос. Не до заговорщического шепота. Но слово было не для посторонних ушей.
Когда она вспоминала случившийся секс, то называла его "это". Когда у нас это было с Борисом, я...
И кстати, когда это случалось, она всегда примеряла очередного Бориса (не подумайте, что этих Борисов было много - она не такая) на роль мужа. А себя - жены. Причем жены даже больше. Ну вот думает она про Борю, что как муж он так себе: денег немного, слишком развеселый, и мотоцикл этот дурацкий еще. Зато прям видела, как она выберет новый диван, а Боря его купит. И поставят они его вдоль вот этой стены. И занавески. Выкинуть, выкинуть нынешнее унылое тряпье, повесить что-то воздушное, светлое, сверху портьеры. Хорошо бы в клетку, крупную клетку. Она видела такое на пинтересте. Очень круто будет. Блин, диван. К клетчатым портьерам нужен другой диван. Вот о чем она думала, лежа на холостяцких диванах. Да, только на холостяцких. Этот принцип она никогда не нарушала, потому что была девушкой с принципами.

Девушка с принципами
Никогда не встречается с принцами.
В принципе принц-то зачем?
Нужно нечто понятное,
То есть классово внятное,
Чтоб гнездо было строить с кем.
А с принцами столько мороки:
Ходи по струнке, от испуга не ойкай,
В ладоши не хлопай, королеву не трогай,
Лишнего не болтай, приличия соблюдай,
Величия не урони - отрекись от родни.
Лучше ножки протягивать по одежке:
Парня найти, чтоб не идиот,
Рукастый, добытчик, при этом не мот - 
Мечтать нужно понемножку.
«Когда это с ним произойдет…» - 
Она стыдливо замолкала.
«Когда белье он стягивать начнет…» -
Дальше представлять она себе запрещала.
Ох, с ними это часто случается не до конца,
И когда в ней очередной Борис,
Она подыгрывает, чтоб, не теряя лица,
Он вышел победителем, а не печально обвис.
Так и получается, что в этом у них самооценка слишком.
Зато в остальном можно всегда макнуть,
Ввернуть при случае, что весь в мамашу умишком,
Вот у подружки муж – любо-дорого взглянуть.

Миллионы несчастных женщин,
Напуганные призраком одиночества,
Всегда согласны на меньшее,
Когда им большего хочется.

Она носила украшенья невпопад,
И каждый палец был надёжно окольцован,
И нежный камень в ожерелье был не рад
Внезапному соседству с медальоном.
Она монистами звенела на ходу,
Избыточно обвешана цепями,
Чудовищно со вкусом не в ладу,
Браслеты щелкали, как четки, янтарями.
Она не ела мяса, поутру
Пила отвар какой-то с лотосом и мятой,
И косы стригла на растущую луну,
И никогда не говорила матом.
Унылых ситчиков растянутый подол
Опавшим парусом обтягивал колени,
В печаль состаренная кукла антилол,
После продолжительной болезни.

Ящер
Цвета моей тоски -
Пращур
Застывший у гробовой доски.
Дщерь я
древнейших беспозвоночных
Тщетно
отрекаюсь на ставках очных
от унизительного родства
Дщерь я
Всех, кто не откосил
От унизительной эволюции
Рептилий в мыслящие комки.
Плещет
страшное у самых стоп,
Клещи того и гляди сомкнет,
Вещи
Каждой свое место
Подыщет в пещере,
В щербинку каждую воткнет
По вощине, лучине
И закоптит потолок.
Время вылетит из пращи
Ищи его потом свищи
Вечер
цвета моей тоски

Жарким дыханием плавили льды,
К индевелым стеклам клеили лбы -
Молодую горячку студили.
Было время: о многом судили
Весело и наотмашь:
Дескать, и этот и тот наш
Самый верный, надежный друг,
Пока трижды не спел петух.

Грохоча, пронеслась электричка.
Смотри - сейчас вылетит птичка…
Скоро-скоро рассеется мрак,
И поймёшь, кто тут друг, кто враг.

Эх, братан, братуха, братишка,
Ты какой-то доверчивый слишком.
Поспешай за туманный край,
Там виднеется очередь в рай,
Там, за чертой оседлой,
С тобой проведут беседу:
Где ты был с часу до двух?
А потом, когда пел петух?
Как справлялся со страхом, братуха?
Как совесть слушал? Вполуха?

Станет враз оглушительно тихо…
Бормочет во сне что-то теплое лихо,
Треплет ветер надорванный ворот.
Жаль, братан, уже ты не молод…

Когда меня не станет,
Когда мой след остынет,
Кто глобус мой достанет,
Маршрут ко мне прикинет?
Когда большой корабль
От пристани отчалит,
Как долго ты смогла бы
пребыть по мне в печали?
Когда стрелой хрустальной
Звезда прорежет темень,
Сноп будущих опалин
Твое осветит темя.
Когда наступит утро
И холодком потянет,
В твоем миру уюта
Меня совсем не станет.

В городе моем третий день туман,
В ватной тишине бродят, осмелев,
Призраки машин. Пугают горожан.

Кто-то молоко льет ночами в чай,
Расходятся клубы белые во тьме,
На все наносят блюр и легкую печаль.

В вороте пальто вязнут звуки слов,
Дыхание людей растворил туман,
Сбивая в облака, понес поверх голов.

Неясные края этих облаков
Спрятали внутри «как сыро», «ну и день»,
делая плотней ночное молоко.

Вот он белый свет…
Вот он млечный путь…
Ни толком рассмотреть,
Ни точно повернуть…

В городе моем третий день туман,
Мы лучше посидим, погоды подождем.
В городе моем мы лучше по домам.

Мой языческий бог страдал от косноязычия,
тяжело ворочал прокушенным языком,
мычал, роняя кровавую слюну.
Обессилевший, на глазах терял былое величие,
Седая борода свалялась в грязный ком.
Несчастный, забытый, не нужный ни одному.
Бойкие дети растащили киот,
Деревянным божком кололи орехи,
Грызли, как белки, ковыряли скорлупу,
Угощали кота, но, неласковый, тот
Фыркал, шипел – брызгали смехом.
Милые, маленькие, глупые.
Мой языческий бог ушел в песок,
Тяжело ступая, подволакивая ногу.
Оглядел горизонт – повернул на восток.
Потерял опору, совсем занемог.
Люди забыли, как молиться богу.
А если б и вспомнили – какой с него прок…

Родина полузабытая,
Память рваная, полуотбитая,
Раны, много раз бинтами перевитые,
Лепестками алыми горят раскрытые.

Боль плескалась по живому
Била вдоль и наискось -
иглами по камнезему -
Дробила в щебень мозг и кость.
Такой ценой напоминала,
Что я жива и до сих пор
Я зря на стейки плоть кромсала,
Чтоб был отрезанный ломоть.
Такой увесистый, кровавый,
Далёко брошенный кусок…
Ну сгнил бы, сдох бы, боже правый…
Иль не правый, иль не бог…

Сложив два царственных крыла,
Она плывет сквозь синеву,
Вода податливо – туга…
Незримо тянут тетиву,
Те, кто сияньем янтаря
Речную гладь позолотят,
Те, кто румяную зарю
Неспешно в небе пробудят.
Те, кто нестройный гомон птиц
Сливают утром к солнцу песнь.
Все для царицы из цариц,
Что проплыла сегодня здесь.

Катись, яблочко, по блюдечку, катись,
Все, что было, все, что будет, покажи,
Над сердечком девичьим разбитым не глумись,
Ворожи любовь до гроба, ворожи.

Ты беги, клубок проворный, во весь дух
Сквозь леса, перемахни чрез сини горы,
Найди терем, где живет мой милый друг,
Да сними с меня, невинной, оговоры.

Я змеюку подколодную ту знаю,
Отливала воск, глядела ей в лицо,
Слово скажет - что твой ворон грает,
Ей землицы мертвой брошу под крыльцо.

Ромашки нежные вплету – расти, коса,
Рубаху белую я вышью маком красным,
Выйду за околицу да прогляжу глаза:
не едет ли мой сокол, простил ли меня ясный.

Кленовый лист,
Рыжий и веселый,
За мной бежит,
Крутит колесо,
То подпрыгнет ввысь,
Легко парит бемолем,
То к земле летит
Осенней невесом.

Что я в сердце берегу,
Знаю только я и лист кленовый,
Будто я на берегу
Проводила день и жду с моря новый.

В небе птичьих стай
Клинья, словно манит
Кто-то их на юг
За облаками вслед.
Я машу им: вдаль,
Сквозь белые туманы,
О любви пою
Несите эту песню всем.

На дне твоих зрачков
Заплещется беда,
Границы берегов
Размоет вдруг вода…
Я сразу все пойму,
Допью спокойно чай
И, царственно кивнув,
Скажу тебе: «Прощай!»
И русла моих рек
Я поверну на юг,
Останется лишь вслед
Смотреть тебе, мой друг.
Как мимо потекут
Молочные струи,
К ним с жадностью прильнут
Чужие губы и
Взметнутся ввысь шатром
Цветные рукава,
И я укрою в нем
Другого – не тебя.
Смотри, мой друг, смотри…
Когда возьмет тоска
Без ласковой руки,
Без моего тепла,
Ты станешь нежно звать,
Атлас и шелк стелить,
Искать меня впотьмах,
И заклинать простить,
Двух дивных крыльев взмах -
Смотри, смотри, мой друг! -
Я в царских теремах;
Мне будет недосуг.

В городе моем, в городе большом
В небе по ночам
Ни одной звезды.

В городе моем, в городе большом
С каждым фонарем
Больше темноты.

Плотный, без прорех,
Наброшенный поверх
Башен, шпилей, крыш

Пыльный бархат тьмы.
Спеленаты, немы,
Одни средь многих тыщ.

Мы так близки к тому,
Чтобы у тьмы в плену
О свете не мечтать.

Но какого-то рожна
Тягается луна
С каждым фонарем.

Пялит глупый глаз
За ночь по сто раз
В городе моем, в городе большом.

Круглая луна, наивная луна,
Не побеждена
В городе большом.

Огромный древний диск
На краешке повис
И светит. Светит серебром.

Берегите ваши уши!
Души?
Уши, только уши…
доносятся с суши
тяжелые вести…
кричат — ты не слушай,
целуй молча крестик.
Богородица, помоги,
сиротинку сохрани…

Мама, мама, возьми меня на ручки,
Ножки мои ранили камни да колючки.
Сыночек, сыночек, опирайся на ножки,
Пусть они сами идут по дорожке.
Мама, мама, возьми меня на ручки,
Пока ты не найдешь тропинки получше.
Ступай, сыночек, твердо — земля тебе опорой,
Еще немного трудно, потом пойдем под гору.
Мама, мама, возьми меня на ручки,
Земля меня не держит, и жажда меня мучит.
Не ищи, сыночек, прислониться где бы,
Коли земля не держит — держись, сынок, за небо.

Я сильная, я сильная,
Железная, двужильная,
Я гибкая и верткая,
Стальная я и жёсткая.
Я сильная, я сильная,
Шагаю семимильными,
Летаю самолётами,
Дружу с автопилотами.
Я сильная, я сильная,
Вперед и вверх мобильная,
Выносливая, бойкая,
Как гвоздь старинный стойкая.
Да и из меня не только гвоздь,
И анкер, и шуруп, и болт.
Я позвоночник, я скелет.
Мне - триста миллионов лет -
Запретов на страдания,
Рыдания, камлания,
На слабость, на истерики,
На чтоб лежать на дне реки
С грузилами гранитными.
Пашу поля магнитные
Без устали, без ропота,
Не глядя на календари:
Ну сколько там...
Ну сколько там...

Мальчик учил собаку
Сидеть, служить, лежать.
Мальчик учил собаку
Искать, приносить мяч.
Мальчик учил собаку
Голос, апорт, к ноге,
Не бегать лохматой бродягой,
А культурно — на поводке.
Собака сразу влюбилась
В кареглазое божество,
Потому так легко училась,
Повторяла все раз по сто.
Она была очень хорошей,
Хвост тянула в струну,
Не гоняла соседских кошек,
Молчала всегда на луну.

Когда умирает собака,
Она попадает в рай,
Там преданного служаку
Встречает приветственный лай,
И делает шаг навстречу
Смешливый худенький мальчик,
Разрешает прыгнуть на плечи
И бросает божественный мячик.

Здесь пронзают небо моих дворцов колонны,
Здесь складками сбегают террасы и балконы,
Здесь царственно возносятся высокие фронтоны,
Здесь вьются кудри кленов, в цветущих шапках кроны.

Так представлял свой замысел зодчий,
Дерзкий, молодой, смелее многих прочих,
Кого знал он в избытке в землях отчих,
И взгляд острее, и голос громче.

Когда по склону взгорья
Сошла лавина горя,
Взрывая с места с корнем
Деревья и кусты,
То стало вдруг водою
И небо голубое,
И сердце молодое,
Не ставшие собою
Высокие мосты.

И мой плавучий остров
С торчащим в небо остро
Обломком (или - остов?)
Израненной сосны,

Что мачтой стать могла бы,
В скрипучий пол легла бы,
Звук в скрипке берегла бы -
Не лодка, не корабль,
А лишь плавучий остров,
И тот разбился в полста
Лоскутиков и порскнул
Вниз по теченью, просто
Чтобы лавина горя
Скорее стала морем,
Там солнце тьму поборет...
Ведь есть же что-то кроме...

У кого-то сердце разрывается,
У меня уже разорвалось,
У кого-то лето продолжается,
У меня оно не началось.
Кто-то может враз пересобрать
Смыслы новые из черепков отживших.
Не умею я, не знаю, что хватать
Из руин, когда-то мною бывших.
Я не знаю, как пересобрать
Пыль, труху и мелкие осколки.
Кто б сумел с таким вот совладать?
Терпеливо склеивать окромки?
Впрочем, ну его, сомнительный монтаж:
Не сошьешь ошметки снова в сердце.
Может, смелем массу просто в фарш?
Щедрой щепотью приправим солью-перцем,
Слепим и котлет, и пирожков
Пожарим их на раскаленном масле
В одном из мелких адских чугунков,
Закусим хлебом, захлебнемся квасом.
У кого-то сердце разрывается,
У меня уже разорвалось,
Заново собрать не получается...
Стынет все - идите-ка за стол.

Страшные вопли моих истерик
Задушены в горле, мешают дышать,
Я, королева ночных мистерий,
Брошена, словно последняя блядь.
Раздолбан рояль, дребезжит на высоких.
Лабух устал и, кажется, пьян.
И бармен кашляет – вежливо просит,
Чтобы я быстрее допивала коньяк.
На каблуках покачнусь устало,
Оставлю на чай и покину кабак,
Я сегодня себя совсем исчерпала
В этом месте раздачи запретных благ.
Пойду подружусь с бездомной собакой,
Заберу к себе, спасу от беды,
Буду смотреть, как она от ласки
Смешно отряхивается, как от воды.
……………
И если вопли моих истерик
Все-таки вырвутся в уличный шум,
То, кто услышит и кто поверит,
Что так хлещет жизнь
Из вспоротых жил?

Я в этой дней унылой череде,
Забитых суетой и видимостью дела,
Не нахожу, хотя ищу везде,
Ни книги для души, ни мужика для тела.
Я на лице чужом училась узнавать
С небрежно брошенного взора
Сиротства и немилости постылую печать -
И проглядела на своем позорно.
Я верно начинаю забывать,
Хотя натруживаю память до мозолей,
Лицо мое - неправильный овал,
Любовно стиснутый в ковшах твоих ладоней.

Мой космический брат, инопланетный гость,
Нашел меня без проводников и указателей,
Древняя карта, зажатая в горсть,
Вела ко мне по небесной касательной.
С нежной горбинкой маленький нос,
Мой скорбный профиль повторяет явно,
Взгляд в пол-лица, непокорность волос –
Наше родство для меня не тайна.
Но я потеряла прежний язык
Длинных бесед и святых договоров,
Мой словарь, мой учебник где-то забыт
И стал добычей бессовестных воров.
В тайниках я искала, хранилищах книг -
В них неизменно пыльно и пусто.
Как мне понять твой пронзительный крик,
Земные мои начинающий утра?
Как мне прочесть узоры письмен,
Что рисуешь на теле столь терпеливо,
В моем сознанье нет перемен:
Гремит железо замков глумливо.

Мой гость, мой брат, мой старший сын!
Прошу, разрушь мое молчанье!
Я за беспамятство плачу алтын
Да грош и миллион непониманий.

Жарким летним утром крестьянин косил траву на лугу. Капля жгучего пота затекла в глаз и заставила его остановиться. Размашистые ритмичные движения отвлекали его от всякого рода мыслей.

А сейчас он тер глаз и думал: «Зачем я это делаю? Каждый год одно и то же: весной паши, летом коси и жни, осенью припасай, зимой пережидай. Конца и края этому не видно. Зачем это все? И я зачем?» Он бросил косу, выбрался на край луга и, пригорюнившись, сел под раскидистым орехом.

Неподалеку паслась старая комолая буренка. Она спросила крестьянина: «Чего ты грустишь?» Он ей выложил все свои печали. Корова довольно бесцеремонно хмыкнула в ответ и потом сказала: «Я живу для того, чтобы давать свежее молоко. Ты живешь для того, чтобы растить хлеб. Не делай сложным то, что может быть простым».

Крестьянин подумал, что буренка права, даром что старая да комолая. Вернулся по кромке покоса к литовке, поплевал на руки и вновь взялся за дело. Не простое дело, но и не сложное.

В одном большом городе родилась девочка. У нее были синие глаза, щечки с ямочками и шаловливые косички. Ага, с рождения. И когда она смеялась – ахахахаха – тысячи серебряных колокольчиков скатывались по склонам серебряных гор, весело звеня.

Вот исполнилось девочке 7 лет. Пора идти в школу. Ноги сами туда бежали, но она немного волновалась, потому что не знала: что это такое – учиться. 31 августа в полночь ее разбудила фея и предложила: «Отдай мне одно «ха», деточка, и ты будешь всегда хорошо учиться». Девочка, конечно, согласилась. Когда потом на переменках раздавалось ее «ахахаха», сотни серебряных колокольчиков скатывались по склонам серебряных гор, весело звеня. На уроках она была любимицей учителей, потому что всегда знала ответ, была внимательна и сообразительна.

Когда девочке исполнилось 18, она уже вовсю готовилась к экзаменам, потому что собиралась поступать в университет. Она очень волновалась. В ночь перед первым экзаменом к ней пришла фея и предложила: «Отдай мне одно «ха», деточка, и ты будешь лучшей на курсе». Потом, когда в коридорах университета раздавалось ее «ахаха», десятки серебряных колокольчикв скатывались по склонам серебряных гор, весело звеня.

Вскоре девушке понравился парень, что учился там же. Она всегда ужасно смущалась, когда он проходил мимо. В ночь перед вечеринкой на День студента к ней пришла фея и предложила: «Отдай мне одно «ха», деточка, и ты выйдешь замуж за лучшего парня на свете». Парень всю вечеринку протанцевал с ней и вскоре сделал предложение. Он очень любил ее ямочки, длинные волосы и дерзко-веселое «Аха!»
Зажили они счастливо, родили деток – двойняшек с ямочками на пухлых щечках. Однажды ночью, когда молодая мама сидела у колыбели, качала малюток и волновалась, что они плохо засыпают, перед ней возникла фея и предложила: «Отдай мне уже это «аха», деточка, и твои дети всегда будут здоровы».

Через много лет, когда малютки выросли, одна даже родила прекрасного сынишку, женщина с длинными волосами с проседью и милыми ямочками почувствовала себя больной. Она стала ходить по врачам. Врачи прописывали ей витамины и уверяли, что в целом у нее со здоровьем все хорошо. А она считала, что все плохо, пока кто-то не посоветовал женщине посетить мудрого старца, жившего в горах. Добралась она до него со своими жалобами. А он спрашивает:
— А почему вы не радуетесь? У вас прекрасный муж, хорошая профессия, любящие дети и чудесная внучка.
— Ох, я радуюсь. Каждый день радуюсь. Но мне так тревожно. А если с ними что-нибудь случится?! Особенно с малышом. А дочь у меня такая несерьезная, все ей хиханьки и хаханьки.
— Так что же в этом плохого? Смех продлевает жизнь.
— Смех? – переспросила женщина и поняла, что здесь ей тоже не помогут.

Жила-была одна курица. Смотрела она, смотрела на то, как люди спорят по поводу того, с какого конца есть яйца — тупого или острого, — и решила людям помочь.
У них и так поводов для споров немерено. И как кормить детей — по расписанию или по требованию. И носки с сандаликами красиво или колхоз. И готовить окрошку — на кефире или квасе.

В общем, подумала обо всем этом курица и решила нести круглые яйца. Увидели люди круглые яйца, переполошились и как накинулись на курицу. Чуть в лапшу ее не отправили.
Как так-то?! Да они за свое святое право спорить и ссориться по любому поводу заклюют какую хошь курицу. Курица испугалась и решила нести яйца, как раньше.

P.S. И в курятнике все вздохнули с облегчением, потому что ещё испокон веков все пракурицы несли яйца правильной формы. Чай, не глупее нынешних-то куры были...

Встретились как-то пес побольше и пес поменьше. Пес побольше сказал псу поменьше:
— Эй, ты! Если что, все косточки тут в округе – мои!
— О, конечно, - ответил пес поменьше. – У меня домо нет никаких сложностей с косточками.
— И все девчонки в округе – мои! Если что!..
— О, не беспокойтесь, - вежливо, но без подобострастия отвечал пес поменьше. – У меня дома есть подружка. Мы давно с ней вместе.
— Если что, малец, имей в виду: я сильно больше тебя!.. – прорычал, постепенно заводясь, пес побольше.
— О, с этим глупо спорить. Вы пример очень крупной особи, это очевидно, - согласился пес поменьше.
— Так какого черта ты тут рыщешь?! – вконец потеряв терпение, рявкнул здоровяк.
— Я гуляю. Здесь в округе так много запахов. Есть что понюхать. Да и погода прекрасная. Располагает к прогулкам. Вы не находите? – продолжал вежливо беседу пес поменьше.
— Зачем гуляешь?
— Просто так.

Пес побольше ничего не делал просто так. Он или добывал еду, или добивался расположения самки, или отстаивал территорию. И все псы, которых он знал, жили так же.

Жила-была одна мечтательная девочка. Однажды она встретила маленького ослика. Ослик обрадовался, потому что немного грустил в одиночестве. Он сразу предложил девочке дружбу: «Я буду тебя катать, а ты будешь рассказывать о том, что видишь далеко впереди. Мы будем славно проводить время». Девочка подумала немного и согласилась, потому что была очень рассудительной.

Ослик неторопливо потрусил по тропинке, а девочка ему и говорит: «Если бы ты был лошадью, я бы сидела повыше и видела бы гораздо дальше». Оп — ослик вырос и стал размером с арабского скакуна. Ослик был волшебный. Не зря же он умел разговаривать.
Едет себе девочка, глядит далеко. Видит справа золотистые песчаные барханы и говорит: «Вот бы у тебя были широкие копыта, как у верблюда. Мы могли бы путешествовать по пескам». Оп — у ослика копыта стали широкие, как тарелки. Такие в песке не утонут.
Идут по песку. Девочка напевает песенку. Ослик жмурится от удовольствия и иногда спотыкается, потому что не привык к таким длинным и ширококопытным ногам. А девочка и говорит: «Вот бы у тебя был нежный голос, как у канарейки. Ты бы мне подпевал». Оп — и ослик стал очень мило подпевать.
Идут они дальше, а навстречу им старичок.
— Здравствуй, девочка! Как ты оказалась одна в такой глуши?
— О, я путешествую на ослике.
— На ослике?! - удивился старик. — Этот диковинный уродец — ослик?!
— Хм, и правда, уродец, — задумчиво протянула девочка, спешилась и пошла со стариком.
Нельзя требовать от осла, чтобы он стал верблюдом. Если тебе нужен верблюд — найди его.

P.S.: А ослик был волшебный же. Он сумел вернуться в свое прежнее состояние и поклялся, что больше никогда не будет меняться только для того, чтобы кому-то нравиться.

Однажды старенькая молочница простудилась, расчихалась, раскашлялась и поняла, что на работу выйти не сможет. Она нагрела себе молока, потому что это лучшее лекарство от больного горла, и попросила соседского мальчишку развезти молоко с утренней дойки.
Она сказала:
— Сбегай, Нико! У тебя ножки молодые. Я отлежусь сегодня, — и дала ему связку чурчхелы в подарок, да листок с именами и заказами, и кувшины с молоком.
Нико откусил кусочек чурчхелы и подумал, что читать очень скучно. Лучше он покатается на велосипеде. А молоко развезёт позже.

Он очень хорошо покатался, выучил новый трюк и вернулся домой голодный и гордый. У порога он увидел два кувшина и вспомнил о просьбе старенькой молочницы.
На минутку ему стало стыдно: Нико был неплохим парнем. Потом он стал искать список.
— Ладно, и так найду, — решил он, взял кувшины и пошёл по улице, расспрашивая прохожих, кому нужно молоко.
Прохожим молоко было не нужно.

Когда он дошёл до конца улицы, то встретил маленькую девочку и, ни на что не надеясь, спросил, не нужно ли ей молоко. Она сказала, что утром мама очень ждала молока от бабушки Нино, чтобы сварить кашу. Нико обрадовался. Мама девочки, вышедшая на крыльцо, тоже обрадовалась и вынесла крынку.
Парнишка приготовился перелить молоко из кувшина в крынку, но из кувшина тяжёлыми сгустками стала выпадать простокваша. Растерянный Нико пробормотал, что простокваша тоже очень вкусная штука. Особенно с куском свежего хлеба. С ним никто не спорил.

Нико стало очень неловко, он чуть не заплакал и подумал: «Эх, если бы у меня была волшебная палочка, я бы всё исправил. И больше никогда-никогда не забывал бы выполнять обещания».
И тут он почувствовал укол в безымянном пальце правой руки. В ней была высушенная ветка шиповника. Во-первых, Нико попросил, чтобы простокваша снова стала молоком. Во-вторых, чтобы здесь оказался список с именами и заказами. В-третьих, чтобы вернулось утро. В-четвёртых, чтобы старенькая молочница поправилась.

Нико понял одну очень важную вещь: «Каждая вещь хороша на своём месте и в своё время».

Жили-были три сестры. Давно умерли их престарелые родители. Сами сестры были немолоды. Никому из них не довелось создать свою семью. Жили они скудно и в печали в скромной хижине посреди степи. Все их хозяйство состояло из трёх овечек, трёх курочек и одного петушка. Изредка они развлекали себя мечтами о лучшей доле. Например, старшая вечерком затевала такой разговор:
— Слышала я от матушки, что бывает у людей воды вдоволь, а не как у нас. Что набрал в корыта и корчаги во время дождя — тем и пользуешься.
— Дааа, — восхищённо-недоверчиво тянули сестры и снова надолго замолкали.

А бывало и такое говорила:
— Слышала я от батюшки, что бывают люди, у которых дров достаточно, а не как у нас. Каких кустарников ветром нанесло, в перекати-поле свернутых, на том и пищу готовим.
— Дааа, — восхищённо-недоверчиво тянули сестры и снова надолго замолкали.

Однажды, уже в предзакатных сумерках, на пороге их хижины появилась девочка. Она выглядела испуганной, глаза её были заплаканы, а ножки исколоты и исцарапаны. Сёстры переполошились, стали наперебой расспрашивать девочку, откуда она пришла. У них никогда не было гостей, но в сущности они не были жестокими или злыми. Усталое и расстроенное дитя вызвало у них сочувствие и желание помочь.

Девочка рассказала свою нехитрую историю. Мать отправила её пасти гусей. Девочка привела гусей к запруде и, пока те щипали травку и плескались в воде, задремала. А когда проснулась — гусей не было. Она бросилась их искать, ушла далеко и не заметила, как потеряла дорогу.

Сёстры сочувственно цокали и качали головами. Одна налила девочке овечьего молока, другая предложила кусочек сыра и варёное яйцо. А третья перекладывала циновки так, чтобы можно было уложить маленькую гостью спать. Усталая девочка всё быстро съела, выпила молока и заснула прямо у стола, не успев поблагодарить сестер за приют. Они перенесли девочку на циновку и стали судить да рядить, как теперь будут жить вчетвером.

Утром, не успело солнце выкатиться за край степи, девочка была уже на ногах:
— Спасибо, милые сестры, что приютили меня. Мне пора идти, искать свою деревню, свой дом. Моя милая мама, наверное, все глаза выплакала…
И у самой девочки тоже увлажнились глаза.
— Да куда же ты пойдёшь, дитя. Степь полна опасностей. Поблизости нет ни одной деревни. Определённо ты пришла очень издалека. Страх и отчаяние подгоняли тебя. Но второй раз так уже не повезёт.
Но упрямая девочка стояла на своём.

Тогда сёстры посовещались и приняли мудрое решение: идти в сторону, откуда, как она помнила, пришла девочка, но взять с собой в дорогу мешочек с камешками и мешочек с прутиками. Через каждые двадцать пять шагов они будут скидывать камешек, а потом втыкать веточку. Если к тому моменту, как кончатся камешки и прутики, деревня девочки не будет найдена — они вернутся назад по собственным следам.
Сказано — сделано.

Взяв в дорогу сыра, небольшой запас кислого молока и заветные мешочки, две сестры с девочкой отправились в путь, а младшую оставили на хозяйстве.
Долго ли, коротко ли шли они, преодолевая усталость, пока не оказались у подножия холма. На дне мешочков оставалось по одному камешку и прутику.
Старшая сестра сказала:
— Надо поворачивать назад. Видно же, что на холме нет деревни.
— Пожалуйста, давайте заберёмся на холм, — взмолилась девочка. — Тут невозможно заблудиться. А с холма далеко видно: я хоть осмотрюсь.
Столько отчаяния было в её голосе, что сёстры не стали спорить. Из последних сил взобрались они на холм — и, о чудо! — увидели милую деревеньку на берегу извилистой реки. Девчонка взвизгнула от восторга и побежала вниз. Сёстры охнули и побежали, как могли, за ней. Вот же неугомонный ребёнок — не поспеешь.

Девчонка бежала и что-то радостно кричала. Открывались двери домов, на улицу высыпали взрослые и дети. Откуда-то сверху бежала женщина — и все смотрели на неё. Конечно, это была мама девочки. Они с разбегу будто врезались в крепкое объятие, плакали и что-то непрерывно говорили.

Оказывается, три дня назад, когда гуси вернулись домой одни, все жители деревни прочёсывали лес и русло реки в поисках девочки. Никому даже в голову не пришло, что ребёнок мог отправиться в сторону степи. Но теперь всё счастливо разрешилось.
В деревне быстро собрали столы под открытым небом и устроили пир, празднуя возвращение ребёнка. Наши сёстры были почётными гостьями. Их угощали домашними вкусностями, поили вином и соками, укладывали спать на пуховых перинах, как принцесс. А потом, поутру, нагрузили ослика перемётной сумой с дарами и попросили местного пастуха проводить сестёр домой.

Дома они рассказывали младшей, какие видели каменные дома в деревеньке, какие ели яства, какие пили вина. Рассказали, как мыли ноги в ручье, а местные хозяйки там полоскали белье. Как дети купались. Как гуси и утки плавали в запруде. Какие там буйные сады! Какие зеленые луга!
Младшая слушала их, распахнув глаза и приоткрыв рот.
— Как жаль, — вдруг выпалила она, — что эта речка не дотекает до нашей хижины.
— Дааа, — разочарованно протянули старшие.

Потом, долгими вечерами, она часто просила сестер рассказать, как их встречали в деревеньке, чем кормили, какие диковины им повстречались. И неизменно заканчивала вечер скорбным:
— Как жаль, что эта речка не дотекает до нашей хижины.

Жила-была одна курица. Смотрела она, смотрела на то, как люди спорят по поводу того, с какого конца есть яйца — тупого или острого, — и решила людям помочь.
У них и так поводов для споров немерено. И как кормить детей — по расписанию или по требованию. И носки с сандаликами красиво или колхоз. И готовить окрошку — на кефире или квасе.

В общем, подумала обо всем этом курица и решила нести круглые яйца. Увидели люди круглые яйца, переполошились и как накинулись на курицу. Чуть в лапшу ее не отправили.
Как так-то?! Да они за свое святое право спорить и ссориться по любому поводу заклюют какую хошь курицу. Курица испугалась и решила нести яйца, как раньше.

P.S. И в курятнике все вздохнули с облегчением, потому что ещё испокон веков все пракурицы несли яйца правильной формы. Чай, не глупее нынешних-то куры были...