Нам было страшно - мы кричали;
Нас догоняли, закрывали рты.
Нам было грустно - мы горевали;
На нас наводили с угрозой персты.

Мы сникали и наконец приумолкли,
Научились веки бесшумно смыкать,
Больше от слез наши щеки не мокли,
В горле ком можно было теперь не глотать.

И если у нас все ж рождались дети,
Был все меньше и тише их горестный плач,
У них с младенчества горбились плечи,
Они никогда не носились вскачь.

В двадцать пять они стариками
Безмолвно ложились в свои гробы,
И каждую ночь голубок оригами
Уносил чью-то душу туда без борьбы.

Собаки лают, а ветер уносит
Ночные звуки животной тоски:
Хозяин! Хозяин! Чего ж ты нас бросил?
Нет хозяев - только рабы.

Я лёгкую смерть себе куплю,
Когда достаточно накоплю
Шрамов, драмов, динаров и драхм,
Финалов открытых комедий и драм.
Тогда меня оставят одну,
С деликатной натугой спустят ко дну
Обитый шелками удобный гроб,
Утверждённый путем многочисленных проб.
Густая обступит меня тишина.
Я исправлю осанку, откажусь от вина.
Расслаблю лоб - разглажу морщины.
Ты не завидуй и не пиши мне.

Это было как во сне.
Я разжала пальцы – мне
На раскрытую ладонь
Опустился махаон.

Нежный абрис хрупких крыл
Синим парусом застыл.
Дрогнул парус - и опал
На пару синих опахал.
Между сном и ранней былью
Вижу я: взмывают крылья.
Мгновение - и вновь легли.
Камеи синие цвели
Во тьме расширенных зрачков.

Плеща сиянием шелков,
Летел мой синий махаон
К кому-то в новый дивный сон.

Утро
Седая паутина на город опустилась,
Опутала русые и черные виски,
Где же мои мальчики, со взором карим, синим,
Некогда любившие, просившие руки?

Утром улыбаетесь кому теперь вы, мальчики,
И щетиной с проседью щекочете лицо?
Кто нижет пряди кольцами задумчиво на пальчики,
От чьей щеки теперь греется плечо?

Время проредило вам густые челки,
Серебра добавило в золото и смоль.
Ну и я, конечно, тоже не девчонка.
Мне по фунтам лихо и пудами соль

Щедрою рукой отвешивало время,
Пригибая стать и веки тяжеля,
Ни с кем я не построила свой высокий терем…
Где же, где же мальчик, дождавшийся меня?

Верните память королю
Верните, вон как мается,
Он всем заплатит по рублю
На чай, как полагается.
Верните память королю.
Явите сострадание,
Я всех и каждого молю
Помочь с воспоминанием.

Когда ж вернется к королю
Монаршья память клятая,
Он вам покажет ай-лю-лю
(Не выпрямишь горбатого):

большой костер по четвергам
И эшафот по пятницам
Для стариков, детей и дам -
Тариф один - без разницы.
Он не простит тут никому -
От фрейлин до уборщицы -
Что не прикрыли наготу,
Смеялись над убожеством.

Женщина вошла в море по щиколотку -
Волны намочили ее подол.
Женщина сделала еще пять шагов -
Мокрый подол облепил ее колени.
Женщина продвинулась дальше в упругой воде -
Волны мягко толкали ее в живот.
Она смотрела на горизонт и хотела вспомнить,
Как она была рыбой, и не могла.
Женщина повернулась лицом к берегу,
Волны толкали ее в спину,
И она вспомнила, как море выдавило
На берег рыбу. Как та лежала, испуганно
Била хвостом, широко разевала рот…
Ни звука, кроме шелеста волн…
А дальше - она ничего не помнила,
Потому что было очень больно.
Странно любить боль или воспоминание о ней,
Вот она и не помнила.

На рассвете из молочного тумана
ступили винтами
на берег покатый -
в непрозрачной смоле океана
исчезли янтарной
на зорьке закатной.

Гребцы усталые гребли,
Сверкая потными плечами
К причалу на краю земли,
Где девы дикие с очами
С судьбою встречу стерегли.

Не отрываясь от земли,
Тех жен неистовое племя
Рукой хватает корабли,
Из моряков выдаивает семя
Стремительно и без любви.

Несет их яростный поток,
Опустошенных, неженатых.
Как будто берег недалек…
Бежит, ревет поток косматый,
За край земли их уволок.

Молоком разбелённый рассвет,
В кудрях овечьих,
Кого настигнет,
Увидит, как проступает тот свет
На наш, человечий,
Смывая стигмы.

Она всегда немного смущалась, когда слышала слово аксессуары. На крошечную долю секунды успевалось подумать, что это что-то про секс, произнесенное так бесстрашно громко. Сама она, если уж приходилось говорить "секс", понижала голос. Не до заговорщического шепота. Но слово было не для посторонних ушей.
Когда она вспоминала случившийся секс, то называла его "это". Когда у нас это было с Борисом, я...
И кстати, когда это случалось, она всегда примеряла очередного Бориса (не подумайте, что этих Борисов было много - она не такая) на роль мужа. А себя - жены. Причем жены даже больше. Ну вот думает она про Борю, что как муж он так себе: денег немного, слишком развеселый, и мотоцикл этот дурацкий еще. Зато прям видела, как она выберет новый диван, а Боря его купит. И поставят они его вдоль вот этой стены. И занавески. Выкинуть, выкинуть нынешнее унылое тряпье, повесить что-то воздушное, светлое, сверху портьеры. Хорошо бы в клетку, крупную клетку. Она видела такое на пинтересте. Очень круто будет. Блин, диван. К клетчатым портьерам нужен другой диван. Вот о чем она думала, лежа на холостяцких диванах. Да, только на холостяцких. Этот принцип она никогда не нарушала, потому что была девушкой с принципами.

Девушка с принципами
Никогда не встречается с принцами.
В принципе принц-то зачем?
Нужно нечто понятное,
То есть классово внятное,
Чтоб гнездо было строить с кем.
А с принцами столько мороки:
Ходи по струнке, от испуга не ойкай,
В ладоши не хлопай, королеву не трогай,
Лишнего не болтай, приличия соблюдай,
Величия не урони - отрекись от родни.
Лучше ножки протягивать по одежке:
Парня найти, чтоб не идиот,
Рукастый, добытчик, при этом не мот - 
Мечтать нужно понемножку.
«Когда это с ним произойдет…» - 
Она стыдливо замолкала.
«Когда белье он стягивать начнет…» -
Дальше представлять она себе запрещала.
Ох, с ними это часто случается не до конца,
И когда в ней очередной Борис,
Она подыгрывает, чтоб, не теряя лица,
Он вышел победителем, а не печально обвис.
Так и получается, что в этом у них самооценка слишком.
Зато в остальном можно всегда макнуть,
Ввернуть при случае, что весь в мамашу умишком,
Вот у подружки муж – любо-дорого взглянуть.

Миллионы несчастных женщин,
Напуганные призраком одиночества,
Всегда согласны на меньшее,
Когда им большего хочется.

Она носила украшенья невпопад,
И каждый палец был надёжно окольцован,
И нежный камень в ожерелье был не рад
Внезапному соседству с медальоном.
Она монистами звенела на ходу,
Избыточно обвешана цепями,
Чудовищно со вкусом не в ладу,
Браслеты щелкали, как четки, янтарями.
Она не ела мяса, поутру
Пила отвар какой-то с лотосом и мятой,
И косы стригла на растущую луну,
И никогда не говорила матом.
Унылых ситчиков растянутый подол
Опавшим парусом обтягивал колени,
В печаль состаренная кукла антилол,
После продолжительной болезни.

Ящер
Цвета моей тоски -
Пращур
Застывший у гробовой доски.
Дщерь я
древнейших беспозвоночных
Тщетно
отрекаюсь на ставках очных
от унизительного родства
Дщерь я
Всех, кто не откосил
От унизительной эволюции
Рептилий в мыслящие комки.
Плещет
страшное у самых стоп,
Клещи того и гляди сомкнет,
Вещи
Каждой свое место
Подыщет в пещере,
В щербинку каждую воткнет
По вощине, лучине
И закоптит потолок.
Время вылетит из пращи
Ищи его потом свищи
Вечер
цвета моей тоски

Жарким дыханием плавили льды,
К индевелым стеклам клеили лбы -
Молодую горячку студили.
Было время: о многом судили
Весело и наотмашь:
Дескать, и этот и тот наш
Самый верный, надежный друг,
Пока трижды не спел петух.

Грохоча, пронеслась электричка.
Смотри - сейчас вылетит птичка…
Скоро-скоро рассеется мрак,
И поймёшь, кто тут друг, кто враг.

Эх, братан, братуха, братишка,
Ты какой-то доверчивый слишком.
Поспешай за туманный край,
Там виднеется очередь в рай,
Там, за чертой оседлой,
С тобой проведут беседу:
Где ты был с часу до двух?
А потом, когда пел петух?
Как справлялся со страхом, братуха?
Как совесть слушал? Вполуха?

Станет враз оглушительно тихо…
Бормочет во сне что-то теплое лихо,
Треплет ветер надорванный ворот.
Жаль, братан, уже ты не молод…

Когда меня не станет,
Когда мой след остынет,
Кто глобус мой достанет,
Маршрут ко мне прикинет?
Когда большой корабль
От пристани отчалит,
Как долго ты смогла бы
пребыть по мне в печали?
Когда стрелой хрустальной
Звезда прорежет темень,
Сноп будущих опалин
Твое осветит темя.
Когда наступит утро
И холодком потянет,
В твоем миру уюта
Меня совсем не станет.

В городе моем третий день туман,
В ватной тишине бродят, осмелев,
Призраки машин. Пугают горожан.

Кто-то молоко льет ночами в чай,
Расходятся клубы белые во тьме,
На все наносят блюр и легкую печаль.

В вороте пальто вязнут звуки слов,
Дыхание людей растворил туман,
Сбивая в облака, понес поверх голов.

Неясные края этих облаков
Спрятали внутри «как сыро», «ну и день»,
делая плотней ночное молоко.

Вот он белый свет…
Вот он млечный путь…
Ни толком рассмотреть,
Ни точно повернуть…

В городе моем третий день туман,
Мы лучше посидим, погоды подождем.
В городе моем мы лучше по домам.

Мой языческий бог страдал от косноязычия,
тяжело ворочал прокушенным языком,
мычал, роняя кровавую слюну.
Обессилевший, на глазах терял былое величие,
Седая борода свалялась в грязный ком.
Несчастный, забытый, не нужный ни одному.
Бойкие дети растащили киот,
Деревянным божком кололи орехи,
Грызли, как белки, ковыряли скорлупу,
Угощали кота, но, неласковый, тот
Фыркал, шипел – брызгали смехом.
Милые, маленькие, глупые.
Мой языческий бог ушел в песок,
Тяжело ступая, подволакивая ногу.
Оглядел горизонт – повернул на восток.
Потерял опору, совсем занемог.
Люди забыли, как молиться богу.
А если б и вспомнили – какой с него прок…

Родина полузабытая,
Память рваная, полуотбитая,
Раны, много раз бинтами перевитые,
Лепестками алыми горят раскрытые.

Боль плескалась по живому
Била вдоль и наискось -
иглами по камнезему -
Дробила в щебень мозг и кость.
Такой ценой напоминала,
Что я жива и до сих пор
Я зря на стейки плоть кромсала,
Чтоб был отрезанный ломоть.
Такой увесистый, кровавый,
Далёко брошенный кусок…
Ну сгнил бы, сдох бы, боже правый…
Иль не правый, иль не бог…

Сложив два царственных крыла,
Она плывет сквозь синеву,
Вода податливо – туга…
Незримо тянут тетиву,
Те, кто сияньем янтаря
Речную гладь позолотят,
Те, кто румяную зарю
Неспешно в небе пробудят.
Те, кто нестройный гомон птиц
Сливают утром к солнцу песнь.
Все для царицы из цариц,
Что проплыла сегодня здесь.

Катись, яблочко, по блюдечку, катись,
Все, что было, все, что будет, покажи,
Над сердечком девичьим разбитым не глумись,
Ворожи любовь до гроба, ворожи.

Ты беги, клубок проворный, во весь дух
Сквозь леса, перемахни чрез сини горы,
Найди терем, где живет мой милый друг,
Да сними с меня, невинной, оговоры.

Я змеюку подколодную ту знаю,
Отливала воск, глядела ей в лицо,
Слово скажет - что твой ворон грает,
Ей землицы мертвой брошу под крыльцо.

Ромашки нежные вплету – расти, коса,
Рубаху белую я вышью маком красным,
Выйду за околицу да прогляжу глаза:
не едет ли мой сокол, простил ли меня ясный.

Кленовый лист,
Рыжий и веселый,
За мной бежит,
Крутит колесо,
То подпрыгнет ввысь,
Легко парит бемолем,
То к земле летит
Осенней невесом.

Что я в сердце берегу,
Знаю только я и лист кленовый,
Будто я на берегу
Проводила день и жду с моря новый.

В небе птичьих стай
Клинья, словно манит
Кто-то их на юг
За облаками вслед.
Я машу им: вдаль,
Сквозь белые туманы,
О любви пою
Несите эту песню всем.

На дне твоих зрачков
Заплещется беда,
Границы берегов
Размоет вдруг вода…
Я сразу все пойму,
Допью спокойно чай
И, царственно кивнув,
Скажу тебе: «Прощай!»
И русла моих рек
Я поверну на юг,
Останется лишь вслед
Смотреть тебе, мой друг.
Как мимо потекут
Молочные струи,
К ним с жадностью прильнут
Чужие губы и
Взметнутся ввысь шатром
Цветные рукава,
И я укрою в нем
Другого – не тебя.
Смотри, мой друг, смотри…
Когда возьмет тоска
Без ласковой руки,
Без моего тепла,
Ты станешь нежно звать,
Атлас и шелк стелить,
Искать меня впотьмах,
И заклинать простить,
Двух дивных крыльев взмах -
Смотри, смотри, мой друг! -
Я в царских теремах;
Мне будет недосуг.

В городе моем, в городе большом
В небе по ночам
Ни одной звезды.

В городе моем, в городе большом
С каждым фонарем
Больше темноты.

Плотный, без прорех,
Наброшенный поверх
Башен, шпилей, крыш

Пыльный бархат тьмы.
Спеленаты, немы,
Одни средь многих тыщ.

Мы так близки к тому,
Чтобы у тьмы в плену
О свете не мечтать.

Но какого-то рожна
Тягается луна
С каждым фонарем.

Пялит глупый глаз
За ночь по сто раз
В городе моем, в городе большом.

Круглая луна, наивная луна,
Не побеждена
В городе большом.

Огромный древний диск
На краешке повис
И светит. Светит серебром.

Берегите ваши уши!
Души?
Уши, только уши…
доносятся с суши
тяжелые вести…
кричат — ты не слушай,
целуй молча крестик.
Богородица, помоги,
сиротинку сохрани…

Мама, мама, возьми меня на ручки,
Ножки мои ранили камни да колючки.
Сыночек, сыночек, опирайся на ножки,
Пусть они сами идут по дорожке.
Мама, мама, возьми меня на ручки,
Пока ты не найдешь тропинки получше.
Ступай, сыночек, твердо — земля тебе опорой,
Еще немного трудно, потом пойдем под гору.
Мама, мама, возьми меня на ручки,
Земля меня не держит, и жажда меня мучит.
Не ищи, сыночек, прислониться где бы,
Коли земля не держит — держись, сынок, за небо.

Я сильная, я сильная,
Железная, двужильная,
Я гибкая и верткая,
Стальная я и жёсткая.
Я сильная, я сильная,
Шагаю семимильными,
Летаю самолётами,
Дружу с автопилотами.
Я сильная, я сильная,
Вперед и вверх мобильная,
Выносливая, бойкая,
Как гвоздь старинный стойкая.
Да и из меня не только гвоздь,
И анкер, и шуруп, и болт.
Я позвоночник, я скелет.
Мне - триста миллионов лет -
Запретов на страдания,
Рыдания, камлания,
На слабость, на истерики,
На чтоб лежать на дне реки
С грузилами гранитными.
Пашу поля магнитные
Без устали, без ропота,
Не глядя на календари:
Ну сколько там...
Ну сколько там...

Мальчик учил собаку
Сидеть, служить, лежать.
Мальчик учил собаку
Искать, приносить мяч.
Мальчик учил собаку
Голос, апорт, к ноге,
Не бегать лохматой бродягой,
А культурно — на поводке.
Собака сразу влюбилась
В кареглазое божество,
Потому так легко училась,
Повторяла все раз по сто.
Она была очень хорошей,
Хвост тянула в струну,
Не гоняла соседских кошек,
Молчала всегда на луну.

Когда умирает собака,
Она попадает в рай,
Там преданного служаку
Встречает приветственный лай,
И делает шаг навстречу
Смешливый худенький мальчик,
Разрешает прыгнуть на плечи
И бросает божественный мячик.

Здесь пронзают небо моих дворцов колонны,
Здесь складками сбегают террасы и балконы,
Здесь царственно возносятся высокие фронтоны,
Здесь вьются кудри кленов, в цветущих шапках кроны.

Так представлял свой замысел зодчий,
Дерзкий, молодой, смелее многих прочих,
Кого знал он в избытке в землях отчих,
И взгляд острее, и голос громче.

Когда по склону взгорья
Сошла лавина горя,
Взрывая с места с корнем
Деревья и кусты,
То стало вдруг водою
И небо голубое,
И сердце молодое,
Не ставшие собою
Высокие мосты.

И мой плавучий остров
С торчащим в небо остро
Обломком (или - остов?)
Израненной сосны,

Что мачтой стать могла бы,
В скрипучий пол легла бы,
Звук в скрипке берегла бы -
Не лодка, не корабль,
А лишь плавучий остров,
И тот разбился в полста
Лоскутиков и порскнул
Вниз по теченью, просто
Чтобы лавина горя
Скорее стала морем,
Там солнце тьму поборет...
Ведь есть же что-то кроме...

У кого-то сердце разрывается,
У меня уже разорвалось,
У кого-то лето продолжается,
У меня оно не началось.
Кто-то может враз пересобрать
Смыслы новые из черепков отживших.
Не умею я, не знаю, что хватать
Из руин, когда-то мною бывших.
Я не знаю, как пересобрать
Пыль, труху и мелкие осколки.
Кто б сумел с таким вот совладать?
Терпеливо склеивать окромки?
Впрочем, ну его, сомнительный монтаж:
Не сошьешь ошметки снова в сердце.
Может, смелем массу просто в фарш?
Щедрой щепотью приправим солью-перцем,
Слепим и котлет, и пирожков
Пожарим их на раскаленном масле
В одном из мелких адских чугунков,
Закусим хлебом, захлебнемся квасом.
У кого-то сердце разрывается,
У меня уже разорвалось,
Заново собрать не получается...
Стынет все - идите-ка за стол.

Страшные вопли моих истерик
Задушены в горле, мешают дышать,
Я, королева ночных мистерий,
Брошена, словно последняя блядь.
Раздолбан рояль, дребезжит на высоких.
Лабух устал и, кажется, пьян.
И бармен кашляет – вежливо просит,
Чтобы я быстрее допивала коньяк.
На каблуках покачнусь устало,
Оставлю на чай и покину кабак,
Я сегодня себя совсем исчерпала
В этом месте раздачи запретных благ.
Пойду подружусь с бездомной собакой,
Заберу к себе, спасу от беды,
Буду смотреть, как она от ласки
Смешно отряхивается, как от воды.
……………
И если вопли моих истерик
Все-таки вырвутся в уличный шум,
То, кто услышит и кто поверит,
Что так хлещет жизнь
Из вспоротых жил?

Я в этой дней унылой череде,
Забитых суетой и видимостью дела,
Не нахожу, хотя ищу везде,
Ни книги для души, ни мужика для тела.
Я на лице чужом училась узнавать
С небрежно брошенного взора
Сиротства и немилости постылую печать -
И проглядела на своем позорно.
Я верно начинаю забывать,
Хотя натруживаю память до мозолей,
Лицо мое - неправильный овал,
Любовно стиснутый в ковшах твоих ладоней.

Мой космический брат, инопланетный гость,
Нашел меня без проводников и указателей,
Древняя карта, зажатая в горсть,
Вела ко мне по небесной касательной.
С нежной горбинкой маленький нос,
Мой скорбный профиль повторяет явно,
Взгляд в пол-лица, непокорность волос –
Наше родство для меня не тайна.
Но я потеряла прежний язык
Длинных бесед и святых договоров,
Мой словарь, мой учебник где-то забыт
И стал добычей бессовестных воров.
В тайниках я искала, хранилищах книг -
В них неизменно пыльно и пусто.
Как мне понять твой пронзительный крик,
Земные мои начинающий утра?
Как мне прочесть узоры письмен,
Что рисуешь на теле столь терпеливо,
В моем сознанье нет перемен:
Гремит железо замков глумливо.

Мой гость, мой брат, мой старший сын!
Прошу, разрушь мое молчанье!
Я за беспамятство плачу алтын
Да грош и миллион непониманий.

Этому миру я нужна,
Иначе какого бы рожна
Полвека назад у закрашенного окна
В облезлом кресле была рождена
На рассвете усталой женщиной.
Этому миру я нужна,
Пришла маленькая княжна,
Растерявшая мониста и ожерелья
Задолго до своего рожденья.
Этому миру я нужна,
иначе какого бы рожна
жизнь моя была так сложна,
как грамматика: падежи да склоненья.
Этому миру я нужна,
Всегда неукротимо южна
Даже со стороны роста мха,
Где земля влажна,
А трава в нее вмерзла.
Этому миру я нужна,
Я с первых минут с ним дружна,
Как перламутр и белизна,
Угрюмый утес — молодая сосна…
Хотите, продолжайте сравненья.
Этому миру я нужна,
Меня тут не было, а я важна,
Как щепотка соли, как блажь на
Мгновенье напавшая и
Ставшая игрой ума.

Этому миру я нужна.
Не спорьте со мной — это без сомненья.

Весна
Широкий взмах веселых рук
Цветную скатерть надул, как парус…
Треща крахмалом, накрыла луг
И нежным ситцем лежать осталась.
Твои поля под этим ситцем
Плывут, ныряя за горизонт,
И носятся, волнуясь, птицы,
Исчерчивая небосвод.
Вишневой пенкой пузырей
Сады вспухают буйной шапкой,
И солнце выше и честней:
Коли взошло — то будет жарко...

Бросил карты на стол —
А они меченые.
Поставил коня на кон —
А он леченый.
А сам смотрит на меня —
прищур хитрый.
Сигаретка в углу рта —
Мудреный фильтр.

Сердце от нахальства-то
Неприкрытого
Как зашлось, заколотилось
вдруг неистово:
"Ты ж уйдёшь отсюда, курва, покалеченный!
Тебе же причинение вреда тут обеспечено!"

А он знай глядит в глаза
Да ухмыляется,
Шутит, мол, не на базаре,
Че ты лаешься.
Достаёт из-под стола перо
Стальное длинное,
Им играючи, поёт про
шухер и малинники.

И когда под утро
Развели меня вчистую,
И пинками со смешками
Выперли на мостовую...
Господи, спасибо, что
Живого,
Господи, чтоб я еще раз...
ни слова,
ни полслова...

Перемелется – будет мука,
Завалю все амбары мешками,
Заходи, кто голодный, сюда,
Накормлю досытА пирогами.

Перемелется – будет мука,
Караваев румяных горы,
Раздавать устанет рука,
Заедай калачами горе.

Перемелется – будет мука,
Жернова накалятся с натуги,
Когда перемелется, а пока
Лежит под парами поле,

Пока под парами поле,
Ростки не прорвали зерен,
Запали бока от боли,
И взгляд мой недобр и темен.

Погожу – уродится колос,
Соберу урожай обильный,
Ничего, что сед мой волос,
Зато густой да сильный.

Королева улыбнулась кавалеру —
Кавалер отвел стыдливо взгляд.
Кавалер взошел на каравеллу,
Королева вздрогнула, услышав залп.
Королева провожала кавалера.
Ни слезинки, ясные глаза — хрусталь...
Порт неспешно покидала каравелла,
Уплывала в зыбкую синеющую даль.
В этот вечер собирались корабелы
В кабаках, как водится. Глушили тёплый эль,
Молчаливо осуждали кавалера
И плохо понимали королев.

«У тебя есть только два пути…» —
Я безжалостно припечатан:
Я хочу по шестому идти,
Пятый тоже недавно был начат.
Не очерчивайте мне маршрут,
Я пройду и по бездорожью,
Я был там и буду тут…
Раздосадован, отморожен…
Я сапог терял в черноземе,
Падал навзничь в вязкую глину,
передачки носил на зону
и не думал, что где-то сгину.
Советом непрошеным пренебрегаю,
Прошеный — сразу судить берусь.
Кружу на месте, вперед забегаю —
Такой вот путь.
Мой.
Пусть.

Несложно убедить других,
Что ты, однако ж, человек…
Средь стариков, детей, чувих,
Средь зожников и в хлам бухих,
Средь зумеров, миллениалов,
Владельцев студий и подвалов,
Средь посетителей астралов,
Адептов йоги, нелегалов
Ты молодец, ты образ бога.
Узнал жирафа среди пум,
Решил на 2+2 задачу
Иль отличил от звуков шум?
Все! Доказал! Прошел ты капчу.
Ты — человек, венец творенья,
Природы царь и господин!
В два-три щелчка, без принужденья
Машину в этом убедил.

Коровы грустными бывают,
На теплых лбах тоски печать,
И часто длинно так вздыхают,
Протянут морду и мычат.
Как жаль — коровы не летают!
Их поступь величаво-тяжела…
Их спины никогда не украшают
Два дивные и легкие крыла.
Коровы б небо удивляли,
Порхая в белых облаках,
И смело солнца достигали,
за взмахом — взмах,
за взмахом — взмах…
Но жаль — коровы не летают,
Вот отчего печаль в больших глазах.
И только птиц с тоскою провожают,
Что тают в вышине… за взмахом — взмах.

В мире так душно,
А мне все равно.
Я равнодушна,
что балкон, что окно.
Злостный прИдатель божественных сил,
ни отнять, ни убавить- все доносил
До перил, до ограды, до крайней черты -
Придать ускоренье - И в небо бултых.
Так ближе к богу?
Невнятен ответ.
К исходу, к порогу?
На свет, на просвет?

От минимальных
Усилий устав,
Я лиминальный
Слагаю устав.
Каждый застрявший
Меж собой и собой
Может и дальше
Нестись колбасой
По Малой Спасской,
Потом по Большой,
Тождественно душный,
Одинокий, босой,
Неравный всем сущим.

Обежать посолонь
Равноидущих,
равноимущих,
Жующих, снующих.
Противусолонь
К началу вернуться,
Через пролет
Удариться оземь…
Завершить переход...

Жарким летним утром крестьянин косил траву на лугу. Капля жгучего пота затекла в глаз и заставила его остановиться. Размашистые ритмичные движения отвлекали его от всякого рода мыслей.

А сейчас он тер глаз и думал: «Зачем я это делаю? Каждый год одно и то же: весной паши, летом коси и жни, осенью припасай, зимой пережидай. Конца и края этому не видно. Зачем это все? И я зачем?» Он бросил косу, выбрался на край луга и, пригорюнившись, сел под раскидистым орехом.

Неподалеку паслась старая комолая буренка. Она спросила крестьянина: «Чего ты грустишь?» Он ей выложил все свои печали. Корова довольно бесцеремонно хмыкнула в ответ и потом сказала: «Я живу для того, чтобы давать свежее молоко. Ты живешь для того, чтобы растить хлеб. Не делай сложным то, что может быть простым».

Крестьянин подумал, что буренка права, даром что старая да комолая. Вернулся по кромке покоса к литовке, поплевал на руки и вновь взялся за дело. Не простое дело, но и не сложное.

В одном большом городе родилась девочка. У нее были синие глаза, щечки с ямочками и шаловливые косички. Ага, с рождения. И когда она смеялась – ахахахаха – тысячи серебряных колокольчиков скатывались по склонам серебряных гор, весело звеня.

Вот исполнилось девочке 7 лет. Пора идти в школу. Ноги сами туда бежали, но она немного волновалась, потому что не знала: что это такое – учиться. 31 августа в полночь ее разбудила фея и предложила: «Отдай мне одно «ха», деточка, и ты будешь всегда хорошо учиться». Девочка, конечно, согласилась. Когда потом на переменках раздавалось ее «ахахаха», сотни серебряных колокольчиков скатывались по склонам серебряных гор, весело звеня. На уроках она была любимицей учителей, потому что всегда знала ответ, была внимательна и сообразительна.

Когда девочке исполнилось 18, она уже вовсю готовилась к экзаменам, потому что собиралась поступать в университет. Она очень волновалась. В ночь перед первым экзаменом к ней пришла фея и предложила: «Отдай мне одно «ха», деточка, и ты будешь лучшей на курсе». Потом, когда в коридорах университета раздавалось ее «ахаха», десятки серебряных колокольчикв скатывались по склонам серебряных гор, весело звеня.

Вскоре девушке понравился парень, что учился там же. Она всегда ужасно смущалась, когда он проходил мимо. В ночь перед вечеринкой на День студента к ней пришла фея и предложила: «Отдай мне одно «ха», деточка, и ты выйдешь замуж за лучшего парня на свете». Парень всю вечеринку протанцевал с ней и вскоре сделал предложение. Он очень любил ее ямочки, длинные волосы и дерзко-веселое «Аха!»
Зажили они счастливо, родили деток – двойняшек с ямочками на пухлых щечках. Однажды ночью, когда молодая мама сидела у колыбели, качала малюток и волновалась, что они плохо засыпают, перед ней возникла фея и предложила: «Отдай мне уже это «аха», деточка, и твои дети всегда будут здоровы».

Через много лет, когда малютки выросли, одна даже родила прекрасного сынишку, женщина с длинными волосами с проседью и милыми ямочками почувствовала себя больной. Она стала ходить по врачам. Врачи прописывали ей витамины и уверяли, что в целом у нее со здоровьем все хорошо. А она считала, что все плохо, пока кто-то не посоветовал женщине посетить мудрого старца, жившего в горах. Добралась она до него со своими жалобами. А он спрашивает:
— А почему вы не радуетесь? У вас прекрасный муж, хорошая профессия, любящие дети и чудесная внучка.
— Ох, я радуюсь. Каждый день радуюсь. Но мне так тревожно. А если с ними что-нибудь случится?! Особенно с малышом. А дочь у меня такая несерьезная, все ей хиханьки и хаханьки.
— Так что же в этом плохого? Смех продлевает жизнь.
— Смех? – переспросила женщина и поняла, что здесь ей тоже не помогут.

Жила-была одна курица. Смотрела она, смотрела на то, как люди спорят по поводу того, с какого конца есть яйца — тупого или острого, — и решила людям помочь.
У них и так поводов для споров немерено. И как кормить детей — по расписанию или по требованию. И носки с сандаликами красиво или колхоз. И готовить окрошку — на кефире или квасе.

В общем, подумала обо всем этом курица и решила нести круглые яйца. Увидели люди круглые яйца, переполошились и как накинулись на курицу. Чуть в лапшу ее не отправили.
Как так-то?! Да они за свое святое право спорить и ссориться по любому поводу заклюют какую хошь курицу. Курица испугалась и решила нести яйца, как раньше.

P.S. И в курятнике все вздохнули с облегчением, потому что ещё испокон веков все пракурицы несли яйца правильной формы. Чай, не глупее нынешних-то куры были...

Встретились как-то пес побольше и пес поменьше. Пес побольше сказал псу поменьше:
— Эй, ты! Если что, все косточки тут в округе – мои!
— О, конечно, - ответил пес поменьше. – У меня домо нет никаких сложностей с косточками.
— И все девчонки в округе – мои! Если что!..
— О, не беспокойтесь, - вежливо, но без подобострастия отвечал пес поменьше. – У меня дома есть подружка. Мы давно с ней вместе.
— Если что, малец, имей в виду: я сильно больше тебя!.. – прорычал, постепенно заводясь, пес побольше.
— О, с этим глупо спорить. Вы пример очень крупной особи, это очевидно, - согласился пес поменьше.
— Так какого черта ты тут рыщешь?! – вконец потеряв терпение, рявкнул здоровяк.
— Я гуляю. Здесь в округе так много запахов. Есть что понюхать. Да и погода прекрасная. Располагает к прогулкам. Вы не находите? – продолжал вежливо беседу пес поменьше.
— Зачем гуляешь?
— Просто так.

Пес побольше ничего не делал просто так. Он или добывал еду, или добивался расположения самки, или отстаивал территорию. И все псы, которых он знал, жили так же.

Жила-была одна мечтательная девочка. Однажды она встретила маленького ослика. Ослик обрадовался, потому что немного грустил в одиночестве. Он сразу предложил девочке дружбу: «Я буду тебя катать, а ты будешь рассказывать о том, что видишь далеко впереди. Мы будем славно проводить время». Девочка подумала немного и согласилась, потому что была очень рассудительной.

Ослик неторопливо потрусил по тропинке, а девочка ему и говорит: «Если бы ты был лошадью, я бы сидела повыше и видела бы гораздо дальше». Оп — ослик вырос и стал размером с арабского скакуна. Ослик был волшебный. Не зря же он умел разговаривать.
Едет себе девочка, глядит далеко. Видит справа золотистые песчаные барханы и говорит: «Вот бы у тебя были широкие копыта, как у верблюда. Мы могли бы путешествовать по пескам». Оп — у ослика копыта стали широкие, как тарелки. Такие в песке не утонут.
Идут по песку. Девочка напевает песенку. Ослик жмурится от удовольствия и иногда спотыкается, потому что не привык к таким длинным и ширококопытным ногам. А девочка и говорит: «Вот бы у тебя был нежный голос, как у канарейки. Ты бы мне подпевал». Оп — и ослик стал очень мило подпевать.
Идут они дальше, а навстречу им старичок.
— Здравствуй, девочка! Как ты оказалась одна в такой глуши?
— О, я путешествую на ослике.
— На ослике?! - удивился старик. — Этот диковинный уродец — ослик?!
— Хм, и правда, уродец, — задумчиво протянула девочка, спешилась и пошла со стариком.
Нельзя требовать от осла, чтобы он стал верблюдом. Если тебе нужен верблюд — найди его.

P.S.: А ослик был волшебный же. Он сумел вернуться в свое прежнее состояние и поклялся, что больше никогда не будет меняться только для того, чтобы кому-то нравиться.

Однажды старенькая молочница простудилась, расчихалась, раскашлялась и поняла, что на работу выйти не сможет. Она нагрела себе молока, потому что это лучшее лекарство от больного горла, и попросила соседского мальчишку развезти молоко с утренней дойки.
Она сказала:
— Сбегай, Нико! У тебя ножки молодые. Я отлежусь сегодня, — и дала ему связку чурчхелы в подарок, да листок с именами и заказами, и кувшины с молоком.
Нико откусил кусочек чурчхелы и подумал, что читать очень скучно. Лучше он покатается на велосипеде. А молоко развезёт позже.

Он очень хорошо покатался, выучил новый трюк и вернулся домой голодный и гордый. У порога он увидел два кувшина и вспомнил о просьбе старенькой молочницы.
На минутку ему стало стыдно: Нико был неплохим парнем. Потом он стал искать список.
— Ладно, и так найду, — решил он, взял кувшины и пошёл по улице, расспрашивая прохожих, кому нужно молоко.
Прохожим молоко было не нужно.

Когда он дошёл до конца улицы, то встретил маленькую девочку и, ни на что не надеясь, спросил, не нужно ли ей молоко. Она сказала, что утром мама очень ждала молока от бабушки Нино, чтобы сварить кашу. Нико обрадовался. Мама девочки, вышедшая на крыльцо, тоже обрадовалась и вынесла крынку.
Парнишка приготовился перелить молоко из кувшина в крынку, но из кувшина тяжёлыми сгустками стала выпадать простокваша. Растерянный Нико пробормотал, что простокваша тоже очень вкусная штука. Особенно с куском свежего хлеба. С ним никто не спорил.

Нико стало очень неловко, он чуть не заплакал и подумал: «Эх, если бы у меня была волшебная палочка, я бы всё исправил. И больше никогда-никогда не забывал бы выполнять обещания».
И тут он почувствовал укол в безымянном пальце правой руки. В ней была высушенная ветка шиповника. Во-первых, Нико попросил, чтобы простокваша снова стала молоком. Во-вторых, чтобы здесь оказался список с именами и заказами. В-третьих, чтобы вернулось утро. В-четвёртых, чтобы старенькая молочница поправилась.

Нико понял одну очень важную вещь: «Каждая вещь хороша на своём месте и в своё время».

Жили-были три сестры. Давно умерли их престарелые родители. Сами сестры были немолоды. Никому из них не довелось создать свою семью. Жили они скудно и в печали в скромной хижине посреди степи. Все их хозяйство состояло из трёх овечек, трёх курочек и одного петушка. Изредка они развлекали себя мечтами о лучшей доле. Например, старшая вечерком затевала такой разговор:
— Слышала я от матушки, что бывает у людей воды вдоволь, а не как у нас. Что набрал в корыта и корчаги во время дождя — тем и пользуешься.
— Дааа, — восхищённо-недоверчиво тянули сестры и снова надолго замолкали.

А бывало и такое говорила:
— Слышала я от батюшки, что бывают люди, у которых дров достаточно, а не как у нас. Каких кустарников ветром нанесло, в перекати-поле свернутых, на том и пищу готовим.
— Дааа, — восхищённо-недоверчиво тянули сестры и снова надолго замолкали.

Однажды, уже в предзакатных сумерках, на пороге их хижины появилась девочка. Она выглядела испуганной, глаза её были заплаканы, а ножки исколоты и исцарапаны. Сёстры переполошились, стали наперебой расспрашивать девочку, откуда она пришла. У них никогда не было гостей, но в сущности они не были жестокими или злыми. Усталое и расстроенное дитя вызвало у них сочувствие и желание помочь.

Девочка рассказала свою нехитрую историю. Мать отправила её пасти гусей. Девочка привела гусей к запруде и, пока те щипали травку и плескались в воде, задремала. А когда проснулась — гусей не было. Она бросилась их искать, ушла далеко и не заметила, как потеряла дорогу.

Сёстры сочувственно цокали и качали головами. Одна налила девочке овечьего молока, другая предложила кусочек сыра и варёное яйцо. А третья перекладывала циновки так, чтобы можно было уложить маленькую гостью спать. Усталая девочка всё быстро съела, выпила молока и заснула прямо у стола, не успев поблагодарить сестер за приют. Они перенесли девочку на циновку и стали судить да рядить, как теперь будут жить вчетвером.

Утром, не успело солнце выкатиться за край степи, девочка была уже на ногах:
— Спасибо, милые сестры, что приютили меня. Мне пора идти, искать свою деревню, свой дом. Моя милая мама, наверное, все глаза выплакала…
И у самой девочки тоже увлажнились глаза.
— Да куда же ты пойдёшь, дитя. Степь полна опасностей. Поблизости нет ни одной деревни. Определённо ты пришла очень издалека. Страх и отчаяние подгоняли тебя. Но второй раз так уже не повезёт.
Но упрямая девочка стояла на своём.

Тогда сёстры посовещались и приняли мудрое решение: идти в сторону, откуда, как она помнила, пришла девочка, но взять с собой в дорогу мешочек с камешками и мешочек с прутиками. Через каждые двадцать пять шагов они будут скидывать камешек, а потом втыкать веточку. Если к тому моменту, как кончатся камешки и прутики, деревня девочки не будет найдена — они вернутся назад по собственным следам.
Сказано — сделано.

Взяв в дорогу сыра, небольшой запас кислого молока и заветные мешочки, две сестры с девочкой отправились в путь, а младшую оставили на хозяйстве.
Долго ли, коротко ли шли они, преодолевая усталость, пока не оказались у подножия холма. На дне мешочков оставалось по одному камешку и прутику.
Старшая сестра сказала:
— Надо поворачивать назад. Видно же, что на холме нет деревни.
— Пожалуйста, давайте заберёмся на холм, — взмолилась девочка. — Тут невозможно заблудиться. А с холма далеко видно: я хоть осмотрюсь.
Столько отчаяния было в её голосе, что сёстры не стали спорить. Из последних сил взобрались они на холм — и, о чудо! — увидели милую деревеньку на берегу извилистой реки. Девчонка взвизгнула от восторга и побежала вниз. Сёстры охнули и побежали, как могли, за ней. Вот же неугомонный ребёнок — не поспеешь.

Девчонка бежала и что-то радостно кричала. Открывались двери домов, на улицу высыпали взрослые и дети. Откуда-то сверху бежала женщина — и все смотрели на неё. Конечно, это была мама девочки. Они с разбегу будто врезались в крепкое объятие, плакали и что-то непрерывно говорили.

Оказывается, три дня назад, когда гуси вернулись домой одни, все жители деревни прочёсывали лес и русло реки в поисках девочки. Никому даже в голову не пришло, что ребёнок мог отправиться в сторону степи. Но теперь всё счастливо разрешилось.
В деревне быстро собрали столы под открытым небом и устроили пир, празднуя возвращение ребёнка. Наши сёстры были почётными гостьями. Их угощали домашними вкусностями, поили вином и соками, укладывали спать на пуховых перинах, как принцесс. А потом, поутру, нагрузили ослика перемётной сумой с дарами и попросили местного пастуха проводить сестёр домой.

Дома они рассказывали младшей, какие видели каменные дома в деревеньке, какие ели яства, какие пили вина. Рассказали, как мыли ноги в ручье, а местные хозяйки там полоскали белье. Как дети купались. Как гуси и утки плавали в запруде. Какие там буйные сады! Какие зеленые луга!
Младшая слушала их, распахнув глаза и приоткрыв рот.
— Как жаль, — вдруг выпалила она, — что эта речка не дотекает до нашей хижины.
— Дааа, — разочарованно протянули старшие.

Потом, долгими вечерами, она часто просила сестер рассказать, как их встречали в деревеньке, чем кормили, какие диковины им повстречались. И неизменно заканчивала вечер скорбным:
— Как жаль, что эта речка не дотекает до нашей хижины.

Старый Симон катил тележку с кирпичом к сельской часовне. Кирпичная кладка забора в паре мест дала трещину. Надо подумать, как это поправить. Вдруг он услышал шум веселья. Кажется, это во дворе Давида собралась толпа. «Бездельники», — привычно подумал Симон.
— Эй, Симон! — крикнул ему Давид. — Заходи к нам, пропусти стаканчик. Мы тут празднуем окончание строительства дома для моего сына.
— Вам лишь бы праздновать, — хмуро отозвался Симон. — Там внутрянки месяца на три еще. Ворота не поставлены. Забор не обшит. Дело не сделано, а вы гуляете.
Никто такому ответу не удивился. Симон был не охотник до забав и гуляний. Хорошо хоть не отругал всех бездельниками при детях. И люди продолжили веселиться.

Симон свернул на тропинку, чтобы сократить путь, и увидел странную процессию. Женщины, танцуя, несли над головами подносы с выпечкой. Ну тут с тележкой не пройти.
— Что вы тут расплясались? Когда можно будет пройти? — неприветливо спросил Симон.
— Симон, такая радость! Мы несем дары в дом Айны. 10 лет они с мужем молили о ребеночке. И вот наконец чудо случилось. Сегодня ночью она благополучно разрешилась от бремени здоровеньким мальчиком.
«Этих людей нельзя исправить, — подумал Симон, дожидаясь возможности пройти. — Ну родила и родила. Вот если бы ее муж родил — да, такое диво можно было бы и отпраздновать». Наконец тропинка опустела и старик смог отправиться дальше.

Симон провозился с забором далеко за полдень и дольше бы провозился — работы было много, — да вдруг так в спину вступило, что свету белого не взвидел. Хорошо, молоденький служка был неподалеку и позвал людей. Отвезли Симона тем же днем в больницу, потому что доктор заподозрил у него грыжу.
А через три дня пришло в село известие, что не стало старого Симона. Трудно было любить ворчливого старика, но руки у него были золотые и работы он не боялся никакой. Так что многие были ему благодарны — кто за что. Собрался народ у дома Симона. Стали думать, как все устроить по-людски да проводить человека в последний путь достойно. Только все порешали, кто за что отвечает, как у калитки появился Симон.
— Что надумали праздновать, бездельники? — привычно ворчливо спросил он. — Что вы тут столпились, как будто работы нет на селе?!
Повисла тишина. Симон переводил раздраженный взгляд с одного соседа на другого. Тут раздался первый смешок. Потом второй. А потом такой хохот поднялся, что даже сойки испуганно застрекотали и разлетелись.

Когда Симону наконец объяснили, в чем дело, он сказал:
— Да как я мог умереть? Забор не починил. Да и крышу часовни надо перебрать. Потом старому саду ума надо дать.

Так люди в селе и живут. Одни впереди новую работу видят. Другие всегда готовы остановиться и полюбоваться законченной. По-разному у людей все устроено.

В некотором царстве в некотором государстве люди издавна взаимодействовали с драконами. Люди использовали их как транспорт, как боевые единицы, как помощь в отоплении. На них можно было даже пахать.

В одном селе, расположенном на самой окраине леса, у одной семьи из драконьего яйца должен был вылупиться дракон. Они с нетерпением ждали этого момента, так как помощник в хозяйстве был бы очень кстати. И вот день настал. Из яйца начало раздаваться постукивание, потом по нему пошли трещины, часть скорлупы отвалилась и наружу вылезла подслеповатая черная головка.

«Какой хорошенький!» — воскликнул крестьянский мальчик.
«Какой ужас! Он без хвоста, — воскликнул его отец. — Придется утопить. Какая польза от дракона без хвоста: ни летать, ни плавать он не сумеет».
И он велел сыну забрать дракошу и утопить в речке. Так в те жестокие времена часто поступали с лишними котятами, щенятами и прочими «бесполезными» животными.

Мальчик понурил голову, забрал дракошу и поплелся к реке. Но он не смог выполнить повеление отца. Мальчик спрятал дракошу в лесу, сделал ему гнездо и приходил дважды в день, чтобы кормить его. Довольно скоро дракоша перестал помещаться в гнезде: он быстро набирал вес, потому что хорошо кушал и мало двигался. Мальчик понял, что надо что-то придумать. Если не научить дракошу двигаться, он погибнет. Его сожрет какой-нибудь хищник. Или он выпадет из гнезда, потому что под его тяжестью сломается сук, и расшибется насмерть.

Мальчик целую неделю провел за расчетами и сумел смастерить протез хвоста для дракоши. Осталось его прикрепить и увлечь дракошу тренировками.

Радостный, мальчик пришел к дракоше:
«Дружище, смотри, что я придумал. Сейчас я буду тренировать тебя. Я научу тебя пользоваться хвостом и ты будешь летать не хуже других драконов!»

Интересно, что будет, если дракон скажет:
«Оставь меня в покое!»?

Интересно, что будет, если дракон скажет: «Оставь меня в покое!»?
О, как ты догадался, что дракон так и сказал.

Но мальчик не мог оставить его в покое. Во-первых, он любил дракошу. Во-вторых, он спас ему жизнь когда-то. Не для того же он это сделал, чтобы сейчас позволить дракоше умереть. Мальчик решил, что он что-нибудь придумает и убедит дракошу начать тренировки. Жить с хвостом — это совсем не то же самое, что без хвоста.

Тем временем неподалеку объявился тигр. Он сильно изголодал, поэтому разрешил себе подойти так близко к человеческому обиталищу. Он надеялся украсть поросенка, ягненка — ну хоть кого-то, чтобы утолить этот адский голод, который мучил его уже третий день. И вот он пробирается в лесу вдоль реки и вдруг видит в гнезде… «Эм, кто это? Что это за птица? Больше похож на поросенка… Упитанный такой…» — мысли роем проносятся в голове тигра. Но он не решается подойти близко, потому что поросёнок в гнезде — ну так не бывает. Что-то тут не так…

Однако голод сделал свое дело. Тигр заложил несколько кругов, постепенно их сужая, вокруг дерева с гнездом дракоши. И вдруг острая мысль пронзила его: «Да это же дракон!» Первым желанием было бежать. Тигры очень боятся драконов. Сильнее дракона в этих краях зверя нет. Но этот похожий на поросенка дракон, кажется, был не опасен. И, наверное, даже вкусен. Тигр внезапно задумался: «Драконы вообще вкусные? До меня никто в нашем роду драконов не пробовал». И он, забыв о голоде, стал мечтать о том, как будет хвастаться, когда встретит кого-нибудь из сородичей. И тут дикий треск прервал его мечтания.

Сук, на котором угнездился дракоша, таки подломился. Дракоша, увидел тигра, хотел было убежать. Но без хвоста трудно сохранять вертикальное положение. Драконы вообще не пешеходы, они летуны. Он поковылял прочь, смешно переваливаясь с боку на бок, как утка, и кричал: «Помогите! Спасите!» На его счастье мальчик был совсем близко, как раз шел к дракоше с утренней порцией еды. Он бросил корзинку, схватил какую-то корягу и с диким ревом помчался на тигра, сам удивляясь собственной храбрости. Тигр оторопел от такой наглости и на всякий случай отступил. Но место-то то он запомнил. И значит скоро вернется.

Может, самое время убедить дракошу начать тренировки? Может, этот случай и есть тот, о котором папа говорит, что это «бесценный опыт»? Вот с какими мыслями, по-прежнему сжимая в руке корягу, возвращался мальчик к брошенной корзинке, к испуганному дракоше…

Интересно, что будет, если дракон снова скажет: «Оставь меня в покое!»?

«Ну что ты, маленький? Испугался? Не бойся, я тебя не брошу», — говорил мальчик и гладил дракошу по блестящей спине, а тот урчал от удовольствия. Мальчик подумал, что дракоше нужно надежное убежище. Хорошо бы найти пещеру или построить домик. Мальчик усадил дракошу в корзину, пристроил к спине и пошел искать что-то подходящее.

Он прошел довольно далеко по-над рекой, не решаясь углубиться в лес, и вдруг увидел поваленное бурей дерево. Оно было огромным, старым, с разросшимися ветвями и дуплистым стволом. «Отлично! Надо выбить основательнее нижнее дупло изнутри, сюда можно будет прятаться от ветра и дождя», — обрадованно подумал мальчик. Правда, следом пришла непрошеная мысль: «Если только кто-то не растолстеет так, что не пролезет в щель». Но до этого, кажется, еще далеко.

Мальчику нужно было вернуться домой, чтобы украсть у папы инструменты. Ну да, украсть. Не может же он сказать отцу, что когда-то ослушался его, вот уже три недели таскает корм у свиней. Но и оставить дракошу здесь он не решался. Тигр бродит, орлы охотятся почти до вечера. Даже охотники могут быть опасны: подумают, что кабанчик и пиф-паф. Мальчик чуть не плакал от отчаяния, но потом кое-что придумал. «Дракоша, тебе придется посидеть тихо-тихо до вечера в сарае, где хранится драконий корм. Драконы сами добывают себе еду, но в селе есть место, в котором хранятся брикеты с витаминной соломой. Каждый вечер драконы приходят туда и забирают один-два брикета на ужин. От витаминов у них блестит чешуя и крепче когти. Тебя там никто не заметит. Только тс-с-с. А как стемнеет, я возьму долото и молоток и пойдем долбить тебе домик», — объяснил мальчик.

Дракоша вроде все понял. Он сидел в закутке, спрятавшись за витаминными брикетами. Потом решил попробовать один. «Мм, вкусно!..» — довольно заурчал он и съел еще один. Потом еще. Потом еще и еще. И вот ему показалось, что его симпатичное блестящее брюшко лопнет. Оно натянулось как барабан и отчаянно болело. Казалось, что там завелся кто-то с длинными когтями и рвет кожу изнутри. «Ой-ой-ой!» — застонал дракоша. «Ай-ай-ай!» — громко заплакал он. «Уй-уй-уй!..» — стал он завывать от боли. Скоро на все эти звуки сбежалась вся деревенская детвора. Увидев круглое, повизгивающее существо, дети сначала замерли от страха. Потом кто-то посмелее взял палку и ткнул дракошу в бок. Дракоша взвыл от боли и подскочил. Махнул крылышками. Дети поняли, что это дракон, но какой-то странный. И ткнули палкой еще раз.

Дракоша плакал от боли и унижения во весь голос и беспомощно трепал крыльями. На всю эту суету подтянулись взрослые, прибежал встревоженный мальчик, а с ним его мать. Мальчик бросился к дракоше и закрыл его своим телом. Мать, кажется, начала кое-что понимать. Замахала руками на собравшихся: «Идите по домам! Дел у вас других нет, что ли?! Что повылупились? Идите уроки учить!» Потом подступила к мальчику: «Это то, о чем я думаю?» — Да, — ответил мальчик, размазывая слезы. — А что за цирк тут происходит? — Мне кажется, он объелся витаминных брикетов. Он любит поесть. — Ну то, что он любит поесть, видно даже от ворот сарая. Принеси-ка мне из дома свечи, которые я прячу в глиняном горшке возле умывальника. — Ох… — только и сказал мальчик, потому что знал, о каких свечах идет речь. Однажды мама ставила ему такие свечи, когда он объелся мушмулы с косточками.

Через час дракоша наделал 15 драконьих лепешек. Его живот угомонился и стал не таким круглым. Мама его помыла в корыте, в котором полоскала новорожденных поросят, и сказала: «Нельзя тащить в себя все, что плохо лежит и пахнет как еда. Твое брюхо не помойная яма». Потом спросила у мальчика: «Что нам с ним делать? Без хвоста он совершенно бесполезен. И даже не прокормит себя сам. Отец не разрешит его оставить». Мальчик начал горячо ее убеждать: «Я смастерил протез. Ему можно приделать хвост. Просто нужно тренироваться, и он станет таким же летучим, как все драконы». Мама всплеснула руками: «Так чего же вы ждете?! Тренируйтесь!»

Интересно, что будет, если дракон снова скажет: «Оставьте меня в покое все!!!»?

Интересно, что будет, если дракон снова скажет: «Оставь меня в покое!»?

Дракоша, конечно, так и хотел сказать. Он не любил, когда кто-то вмешивался в его жизнь. Но мама мальчика не была похожа на существо, которому можно возразить. Не то чтобы дракоша разбирался в людях или в жизни, но свечи… Она не сомневалась ни мгновения, когда ставила ему свечи. Это очень решительная женщина. В общем, тяжело и грустно вздохнув, дракоша согласился примерить протез.

Мальчик был на седьмом небе от счастья. Его питомец будет летать. Его друг будет ДРАКОН, настоящий, летающий. Он посадил дракошу в корзину и унес на берег, к дереву с дуплистым стволом. Сначала они потренируются, а когда дракоша устанет, мальчик займется подготовкой убежища в нижней части ствола. Это был великолепный план, но.

Но протез сразу натер дракоше обрубок хвоста. Дракоша начал ныть и стаскивать с себя протез. Мальчик уговаривал его потерпеть. Он разорвал подол своей рубахи, чтобы сделать прокладки и защитить кожицу дракоши от раздражения. Дракоша выл и сучил ножками: «Нет, нет и еще раз нет. Отстань от меня. Ненавижу тебя. Зачем ты меня мучаешь?!»
Мальчик растерянно отступил. От обиды у него перехватило горло. Разве он для себя старается? Он же спасает этого бедолагу от верной смерти.
— Не смотри на меня так! И вообще, я кушать хочу! — продолжал кричать дракоша.
— Ну иди, добудь себе еду. Поймай мышь, их тут на поляне много, поджарь ее пламенем своим и ешь. Или может перехватишь рябчиков на лету. Они невысоко летают, их в лесу полным-полно. Любой мальчишка их чуть ли не голыми руками может поймать, - язвительно предлагал мальчик.
— Но я же не могу летать. Я даже ходить не могу.
— Тогда ползай! — со злостью крикнул мальчик и убежал в слезах.

Он уже почти дошел до деревни, когда вспомнил, что корзину оставил на берегу. Черт, придется возвращаться: отцу корзина нужна будет завтра, он собирается ехать на рынок — везти морковь на продажу. Он наполнит все корзины, что есть в хозяйстве, и поедет в соседнее село. По субботам там всегда рынок. А мальчику он привезет оттуда гостинцев: петушка на палочке, или свистульку глиняную, или пряник в виде дракона с розовой чешуей. Дракон…Сердце мальчика сжалось. Он представил, как голодный дракоша сидит на поляне, а рядом бродит тигр…

Дракоша сидел на поляне и плакал. Ему было жаль, что он так грубо говорил с мальчиком. «Ну и пусть, - упрямо продолжал он какой-то внутренний разговор, - ну и пусть. Вот умру от голода, вот узнает тогда». И он представил, как он лежит в траве, совсем-совсем мертвый, а мальчик горько всхлипывает и бьет себя по коленям кулаком: «Прости, дракоша, я так виноват перед тобой!» И от этих слов на сердце дракоши стало так тепло.
— Прости, дракоша, я так виноват перед тобой… — вдруг услышал дракоша.
— А? Что?! Я умер?! Ааааа, я ведь совсем маленький! Негодяи, вы уморили меня голодом.
— Давай я отнесу тебя в сарай и подкормлю тебя.
— Почему я это слышу? Я умер или не умер?
— Дракоша, ты не умер. Пока. Пока тебя не нашел мой суровый отец, или тигр, или дикий кабан, или орел…

Фух… Дракоша разрешил посадить себя в корзину. Он очень устал. За свою короткую жизнь он никогда не говорил так много. Хотя вообще-то драконы умеют говорить, просто не очень это любят.
Мальчик притащил корзину с драконом в сарай, строго-настрого запретил ему есть витаминные брикеты и велел сидеть тихо-тихо до утра. Когда отец уедет на рынок, мальчик придумает, как им всем дальше быть.
— Малыш, ты не видел мою любимую корзину? Такую большую, объемистую, на пуд моркови? — над мальчиком возникла тень отца.
— Нет, — храбро соврал мальчик и прикрыл собой угол, в котором была корзина и еще кое-кто.
— Так помоги мне ее найти. Куда-то она запропастилась. Может, ее присыпало сеном. Погоди-ка, никак шевелится тут что-то в углу.

Дракоша прямо сейчас очень хотел сказать: «Оставьте меня в покое!» И еще хотелось прямо сейчас провалиться сквозь землю, чтобы все оставили его в покое. Но что-то в дракоше стало другим. Интересно, что?

Так тяжело мальчику не было никогда. Отец метал громы и молнии, призывал на него проклятия и обещал выгнать из деревни, потому что настоящий сын не смеет ослушаться отца. Отец грохотал, что сейчас научит его быть мужчиной и не разводить нюни. Они сейчас пойдут к реке, и отец заставит его утопить это жирное, никчемное существо, на котором ни поля не вспашешь, ни воды не нагреешь, не говоря уже о том, чтобы слетать на нем куда-нибудь по делам. Он схватил дракошу за тот кончик, который торчал у него вместо хвоста, и поволок к реке.

Дракоша даже не кричал. Слезы горючими каплями катились по его лбу и падали на землю, потому что страшный великан тащил его головой вниз. Мальчик еле поспевал за размашисто шагавшим отцом и тоже плакал. Иногда он умудрялся поддержать голову дракоши, чтобы она не висела так беспомощно.

Наконец они пришли к реке. Отец шумно и тяжело дышал — он устал тащить упитанного дракошу. Мальчик взмолился, чтобы ему разрешили проститься с другом. Что-то дрогнуло в лице грозного отца, это длилось меньше мгновенья. «Не дольше, чем я буду курить свою трубку», — сказал отец и не спеша стал ее раскуривать.

Мальчик крепко-крепко обнял дракошу и не мог сказать от слез и горя ни слова. Дракоша дрожал мелкой дрожью и был какой-то липкий. Слегка заикаясь, он спросил: «А почему бы нам не убежать?» Мальчик ответил, что дракоша бегать не умеет, а сам он от отца далеко не убежит с таким грузом на плече.
— А почему ты должен его слушаться?
— Потому что он мой отец.
— А что значит отец?

Дракоша вылупился из яйца, как вы помните. В драконьем племени нет отца и матери: самка дракона откладывает яйцо, из него ко времени вылупляется детеныш, и инстинкты постепенно учат его жизни. Ну и взрослые драконы рядом как живой пример.
— Отец и мать — это первые люди, которых я увидел. Они родили меня. Учат всему, что умеют сами. Любят меня, а я их.
Дракоша задумался и спросил:
— Ты мой «отец и мать»?
— В каком это смысле? — от удивления мальчик даже перестал плакать.
— Ну ты «первые люди, которых я увидел». И ты меня любишь.
Мальчик залился слезами пуще прежнего:
— Я тебе не отец, я тебе не мать. Я твой убийца. Почему я не заставил тебя учиться летать? Почему я не привязал протез к тебе насильно?! Ты ведь сейчас умрешь из-за меня.
Дракоша сказал, снова заикаясь:
— Ты не виноват. Я не понимал, какой ты у меня хороший «отец и мать». Ведь ни у кого из драконов нет «отец и мать», а у меня был.
И мальчик с дракошей снова обнялись. Тут мальчик подумал, что он не будет размыкать рук. Вот пусть отец или сбрасывает их в реку вместе, или поборется с сыном. Вот пусть! Пусть!
— О каком протезе ты тут говорил? — раздался над мальчиком отцовский бас.
— Ни о каком! — зажмурился мальчик.
— Такой черный, мудреный, вместо моего хвоста, — неожиданно для всех объяснил дракоша.
— И где он?
— У поваленного дерева в дупле.
— Пойдемте покажете.

Мальчик взвалил дракошу на плечи, из последних сил показывая, что ему совсем не тяжело. Когда они дошли до поваленного дерева, он еле дышал от усталости, сердце так стучало в груди, того и гляди выпрыгнет. Впервые в жизни дракоша устыдился: как много он причиняет страданий тому, кто его любит.
— Вот, — просто сказал мальчик, указывая на протез.
— Ты сам его сделал? — недоверчиво спросил отец.
— Сам.
— И с ним правда можно летать? — все так же недоверчиво продолжил отец.
— Да! — с каким-то отчаянием выкрикнул дракоша. Отец протянул к обрубку его хвоста протез, приладил, подсадил дракошу на дерево и велел:
— А ну покажь!

Дракоша суетливо замахал крыльями, как воробей какой-то, но полетал, даже чуть лучше, чем во время первой тренировки. Отец задумчиво почесал в затылке: «Сынок, а у тебя, кажется, светлая голова… И золотые руки…» И с грозным выражением повернулся к дракоше: «Так какого черта ты выделывался?! Ты же мог летать?»
Дракоша всей своей липкой кожей почувствовал: худшее, что могло произойти, не случится. Во всяком случае не сегодня. И с достоинством ответил:
— Не кричи на меня! У меня есть «отец и мать», только ему можно повышать на меня голос.

Жил-был зайчик. Беленький да пушистый. Да такой хорошенький, что, когда его встретили на лесной опушке детишки, они так восторженно и заохали: «Ой какой хорошенький!» да «Ах какой беленький!»

Зайчик не знал, что он хорошенький. В лесу ему этого никто не говорил. Мама ему говорила, что с его беленькой не по сезону шубкой надо летом прятаться. Вот и все, что он помнил про свою внешность. Он почувствовал, как в груди разливается приятное тепло. Наверное, это от услышанного. Зайчик решил проверить. Вскочил на пенек, привстал на задние лапы. Дети снова заохали, толкая друг друга под локти: «Смотри, смотри, какие лапки! Ах какой хвостик!» Точно. Слушать эти охи и ахи было очень приятно.

Дети поняли, что зайчик вовсе не пугливый, и стали к нему приближаться, приговаривая всякие умильные нежности. Зайчик только жмурился от удовольствия. Дети подошли вплотную и робко погладили зайчика. О, это понравилось ему еще больше. Дети осмелели и стали наперебой наглаживать зайчика по пушистой беленькой шубке. Некоторые побежали звать остальных товарищей, которые разбрелись недалеко от опушки, кто по грибы, кто по ягоды. И те, удивленные, ахали и начинали гладить зайчика.

Очень скоро шерстка зайчика потеряла белизну и пушистость. Слева пятна от шоколада, под брюшком черничные следы, правое ушко залипало на что-то склизкое. Зайчик устал от прикосновений и хотел убежать. Но липкие детские ладошки не давали ему свободы. Тут какой-то особенно восторженный голосок произнес: «Давайте заберем его с собой. Всем нашим покажем. Он будет жить в клетке у всех у нас по очереди».

Зайчик очень испугался и даже как-то затосковал. Спасение пришло неожиданно. В лесу раздался треск сучьев. Звук приближался. Это к опушке пробирался старый лось с огромными ветвистыми рогами. Дети переполошились от страшных звуков и с криком: «Медведь!» побежали по тропинке прочь из леса.

Зайчик в три прыжка ускакал с опушки. Он будто уже был не рад тому, что такой хорошенький.

Когда он отдохнет и отмоет шубку, то сможет еще раз подумать, что, собственно, произошло на лесной опушке.

Плотина сама себя не построит! — рычал на юного бобра тренер. — Ты должен думать, как строитель, как плотник в 28 поколении. Нашел дерево, прикинул угол наклона, набросился — тр-р-р-р-р — в щепы его и повалил. Потом другое. Потом третье — и вот ты победитель! Потому что что?! Потому что ты строитель! Поэтому сейчас вы все встали, — тут он повернулся к аудитории — пошли и нашли дерево! Набросились и …

— Тр-р-р-р-р-р! — дружно протрещала зубастая аудитория и весело поплыла к берегу.

Юный бобер тоже поплыл к берегу, но набрасываться на дерево не спешил. У него ныли зубы. Они плохо росли и совсем не нуждались в таком активном стачивании, как у остальных его собратьев.

Мать-бобриха наблюдала за сыном из хатки. Она видела, что он отлынивает. У нее перехватило горло: сколько замечаний ей предстоит выслушать от тренера. Ваш сын не думает, как строитель. Он игнорирует создание плотины. Все бобры как бобры, а он совсем не мотивирован. Он не сдаст на плотника. Плотник от слова плотина, а его уровень — максимум полухатка. Вы этого хотите для своего ребенка?

Нет, она этого не хотела. Все! Решено! Никаких лакомств, никакой осиновой коры, пока не сдаст на плотника.

После обеда она как следует накричала на юного бобра. Потом она закрыла вход в нору, где были самые лакомые припасы. Потом заставила просмотреть мотивирующий танец соседки-выдры. Та плясала так, что даже мертвый бобер встал бы и — тр-р-р-р-р — в щепы какое-нибудь дерево. Такой дар был у ондатры. И юный бобер воодушевился. И поплыл. И нашел дерево. А потом другое. А потом третье…

А потом мать-бобриха мазала ему окровавленные десны экстрактом кувшинки. Жевала ему ветки березы и кормила этой кашицей. Бедняжка, юный бобер начисто стесал зубы и даже немного десны. Потому что что? Потому что не всякому бобру всякое дерево по зубам. А найти дерево по зубам — залог долголетия и здоровья.

Однажды Мишико увидел над травянистым холмом облачко. Такое хорошенькое, белое и пушистое, как барашек, который родился вчера у маминой любимицы Звездочки. Вспомнил Мишико, что бабушка, когда спит летом в саду, всегда утром говорит: «Хорошо спала. Как на облаке выспалась». Захотелось ему тоже на облаке выспаться. Решил он скорее добежать до вершины холма, собрать облачко, пока его ветер не унес.

Бежит он на холм, а навстречу ему старушка с вязанкой хвороста. Обрадовалась, говорит:
— Ай внучек, как хорошо, что я тебя встретила. Эта проклятая вязанка так и гонит меня в спину, боюсь оступиться, пока иду под гору. У тебя ноги молодые. Снеси вязанку к подножью холма, а я тихонько спущусь и дальше сама уж как-нибудь.
— Нет, бабушка. Я спешу на холм, пока облачко ветер не унес, — отрезал Мишико и побежал вверх по склону. Когда добежал до вершины, понял, что ошибся холмом. Облачко стоял над соседним. Эх, надо торопиться.

Бежит, смотрит, пастух сидит, прислонившись спиной к валуну, и тяжело дышит.
— Эй, парень, — говорит он, — хорошо, что ты здесь оказался. Я ушиб ногу, да так что ни встать ни охнуть. Отведи стадо в деревню, собака не даст овцам разбрестись, и позови кого-нибудь на помощь.
— Нет, пастух. На обратном пути помогу, а сейчас спешу на холм, пока облачко ветер не унес, — быстро сказал и побежал вверх по склону.

Когда добежал до вершины, понял, что ошибся холмом. Облачко стоял над соседним. — Эх, ветер все-таки облачко чуть-чуть уносит, — подумал Мишико и пообещал себе, что если не догонит в этот раз облачко, то вернется домой. Устал он, да и далеко от дома забрался.

Бежит, смотрит, птица в силки попала. Мальчишки ставят силки на соловьев. За певчую птицу можно на ярмарке получить много монеток и купить сахарных петушков. Взмолилась птица человеческим голосом:
— Мишико, помоги мне выпутать лапку!..
— Ты знаешь, как меня зовут? — удивился Мишико и остановился.
— Я непростая птица и потому многое знаю.
— Ну тогда ты знаешь, что я спешу на холм, пока облачко ветер не унес…
— Я знаю, что облако нельзя поймать. На нем нельзя спать. Оно очень-очень высоко. Его близость обманчива.

Мишико не мог не поверить птичке. Уж больно диковинно все выглядело. Да и облачко от него все время ускользало. Он осторожно выпрастывал лапку птицы и плакал, так ему было жалко себя. И тут вспомнил он про пастуха и осиротевшее стадо. Освободил птичку и, не слушая ее благодарностей, припустил что есть мочи вниз. Смотрит, сидит пастух на том же месте, а овцы пасутся неподалеку.
— Я готов отвести стадо домой и позвать помощь, — пристыженно сказал Мишико. Обрадовался пастух. Свистнул собаку и велел ей слушаться Мишико. У самой деревенской околицы догнал Мишико старушку с вязанкой хвороста, еле шла бедняжка от усталости.
— Бабушка, дай-ка перехвачу у тебя вязанку…
— Ай спасибо, внучек, дай бог тебе здоровья, какая радость твоим родителям. Такой хороший мальчик! — радостно затянула старушка.

У Мишико снова защипало в глазах. Он почувствовал, что когда тебя благодарят за помощь, то ты как на облаке от счастья. Высоко-высоко, на седьмом небе.

Один мальчик всегда учился на чужих ошибках. Ему мама так сказала. Она сказала: «Ты же не хочешь сам обжечься?» Мальчик подумал и понял, что он не хочет обжигаться. Так маме и ответил. А она ему: «Ну вот. Не повторяй чужих ошибок». И мальчик не повторял. Например, он никогда на лазал по заборам, потому что видел, как соседский парнишка весь исцарапался и рубаху порвал, когда убегал от тети Сатеник через ее ежевичную изгородь. Он не лазил по чужим огородам по той же причине, потому что слышал, как тетя Сатеник рассказала маме мальчика о его шалости. И еще он слышал, как мальчик носился по двору, уклоняясь от маминой хворостины, и клялся, что он больше никогда.

И еще этот мальчик никогда не прогуливал уроки. Школьный двор подметал хромой дядя Гурген. Мама сказала, что он в школу не ходил почти, а когда ходил, то ничего не учил, и теперь только и знает, что метлой махать. Мальчик метлой махать не хотел: только подметешь, эти сорванцы снова мусора накидают. Потому что у них в карманах, как в голове, всякая ерунда вперемешку.

И вот однажды мальчик увидел на абрикосовом дереве у дороги три золотистых абрикоса. На самом верху, почти на макушке, сияли, как солнышки. Подумал мальчик, не ошибался ли кто-нибудь до него, решив полезть за абрикосами на макушку. «Так, во-первых, надо будет рубаху снять, чтобы не изорвать. Во-вторых, надо один абрикос маме принести, что поделиться. В-третьих, надо узнать, нет ли у этого дерева хозяина. А то один раз совершишь ошибку, потом всю жизнь поломаешь, люди будут думать, что ты вор».

Мимо проходила тетя Сатеник, гнала гусей к запруде. Мальчик вежливо к ней обратился: «Здравствуйте, тетя Сатеник. Как ваше здоровье? Не знаете ли, чье это дерево?»
«Здравствуй, милый, — ласково ответила тетя Сатеник. — Да колени крутит, будь они неладны. Видать, к дождю. А дерево это, дай Бог ему долгих лет, Гурген посадил, когда мы молодые еще были. Так и растет у дороги, прохожих радует. Детвора, будь они неладны, все нижние абрикосы еще зелеными успевает ободрать».

Пока она говорила это, раздались три тяжелых шлепка. Три спелых-преспелых абрикоса шлепнулись на землю. Кожица лопнула, янтарная мякоть и косточки выступили наружу. Гуси, деловито щипавшие траву у ног тети Сатеник, проворно подобрали неожиданное угощение.
Мальчик не слушал тетю Сатеник, увлеченно рассказывающую о том, какую пастилу делала ее мама из абриковов. Он застыл в ужасе от того, что совершил ошибку. Сам. Сам совершил ошибку. Что скажет мама?!

А что скажет мама, кстати?..

Экий снегопад зарядил. Ни дорог, ни связи. И можно было бы встревожиться по этому поводу. Но зачем. Запасов должно хватить надолго. А там и снегопад кончится. Можно будет выйти снова в люди. Хорошо, что дрова занесла в тамбур. Думала, лень будет каждый день выходить, приносить по чуть-чуть, сушить. Положу-ка вдоль всей стены, решила она. А сейчас поди плохо. И дрова сухие, и ходить никуда не надо. Она смотрела на рыжий плед и предвкушала, как уютно завернется в него и будет смотреть на метель за окном. Там, кроме метели, ничего почти не видно. Пара высоких елей чернели неподалеку, но такими темпами совсем скоро станут рыхлыми белыми конусами. Долину почти не было видно, не говоря уж о противоположном склоне. Впрочем, вечером еще видно свет на вершине опоры ЛЭП. Синеватая лампочка время от времени подмигивает и говорит, что хоть мы и провалились немного в средневековье, но в целом с цивилизацией все ок. И вертолетам эту верхушку видно. Хотя уж какие вертолеты в такую непогоду.

И все же выбраться сюда на выходные было прекрасной идеей. Теперь-то они немного затянутся и вот уже окажутся не выходными, а маленькими каникулами. Вряд ли дольше 5 дней. Дольше в этих краях непогоды не длятся. Но 5 дней было бы чудесно. На секунду мелькнула мысль о том, как там Тео в городе, без нее, бедняга. Мяукаетжалобно, наверное, иногда, глядя на входную дверь. Хотя кого она обманывает. За 8 лет, что Тео живет у нее, он никогда не давал повода думать, что человек ему нужен. Она купила ему суперпоилку, суперкормилку. Все эти штуки выдавали ему корм и воду по часам, дозированно. Тео уже немолод и мог бы легко набрать вес, если не контролировать режим приема пищи. А уж какой у него умный туалет! Словом, Тео может выдержать маленькую осаду благодаря этим дорогим гаджетам. Да, очень дорогим. Марс при каждом удобном случае считает своим долгом упрекнуть ее в нездоровой привязанности к коту и отсутствии здоровой привязанности к мужу. Но это все неправда. Нет никакой нездоровой привязанности. Простая любовь человека к своему животному. В случае с Тео безусловная. Потому что он из тех котов, кто позволяет себя любить. И иногда приходит поласкаться, отдавая более чем скромную дань хозяйке. А Марс… Пора признаться уже себе в том, что ее брак с Марсом был большой ошибкой. Она помнила его растерянный, беспомощный взгляд, когда он стоял с обрывками ватмана в руках, а коллеги делали вид, что с огромным трудом сдерживают смех. Он был самый молодой в отделе продаж, и старшие товарищи уверенно им помыкали. Поэтому когда ему поручили подготовить для расширенного совещания презентацию, он очень старался. Он надеялся произвести впечатление на руководство. Презентацию нужно было сделать по старинке - на бумаге, с картинками и графиками. Старшие товарищи решили слегка развлечься и склеили листы презентации с третьей страницы и дальше суперклеем. Бедняга поддевал ногтем, просовывал линейку, тянул на себя лист с демонстрационной доски.Повернулся спиной к присутствующим и отчаянно боролся с листами. Всем было видно его побагровевшую шею. И тут он дернул лист, тот со страшным звуком оторвался от доски. Доска рухнула, треснула. И тут он повернулся, посмотрел на всех с какой-то тоской во взгляде, такой жалкий и беспомощный. Она встала, с некоторым усилием вытянула обрывки ватмана из его неловких, стянутых судорогой пальцев. Попросила коллег выйти из помещения, пока здесь наведут порядок. А шеф, усмехаясь, сказал: «Совещание продолжим в 16». Она почему-то ободряюще кивнула Марсу и неожиданно для самой себя выдала: «До 16 мы еще сто раз успеем сделать новую презентацию». Ей показалось тогда, что это осознание его беспомощности, уязвимости их объединяет. А сейчас их объединяет ипотека, которую они платят пополам. Она, кстати, не хотела такую большую квартиру. Это Марс сказал, мы должны почувствовать, что две зарплаты лучше одной. Она этого так и не почувствовала. Марс – редкий сквалыга. Ладно, не редкий. Но все равно неприятно. Он любое обсуждение финансовых вопросов превращает в пытку, где она чувствует себя транжирой и страшно мучается чувством вины. У нее от этого становились ноги ледяными, и отогреть их можно было только в горячей ванне. А ванну она принимать после этих ссор не могла, чтобы не тратить воду. Кстати, не принять ли ванну? Нет, не принять. Просто полежать, завернувшись в рыжий плед. Хорошо, что направление ветра такое, что окно не заносит снегом.

Ой, а если дверь занесет, как она отсюда выберется. Тревожная мысль мелькнула, и следом пришло теплое спокойствие. Не занесет. К двери ведет сложная система поворотов, как в лабиринтах. Специально, чтобы снегом не занесло, и дорожка прогревается. В общем, все хорошо. И ее охватило чувство сладкой заброшенности, когда ты один, без связи и рад этому. Эдакая современная форма свободы. Тебя никто не достанет. Особенно шеф. Просто удивительно, как ее не уволили за этот чудовищный косяк. Чудовищный. Так лохануться.Письмо от заказчика было в цепочке внутренней переписки по его проекту. Ну в этой внутренней переписке никто не стеснялся в оценке умственных и нравственных качеств заказчика. Ну реально черти, задолбали. Денег с кошкин чих, а требований, поправок, претензий, согласований - вагон, месяцы переписки. Короче, она нажала «ответить всем» в один какой-то треклятый раз. И заказчик теперь в курсе, что о нем думают креативные исполнители. Господи, как шеф орал. Главный лично вступил в переговоры с заказчиком, проклял низовой некультурный персонал, сказал, что, к стыду своему, ничего не знал об отсутствии корпоративной этики и якобы уже уволил с волчьим билетом всех причастных. Предложил 50% скидку с кошкиного чиха и сохранил заказчика. Нет, он сказал: «Я не заказчика сохранил, ослы, а лицо фирмы, которое вы всем отделом хотели превратить в ослиную жопу». Господи, какой это был стыд. И ледяные ноги. И снова с тихим удовольствием стала смотреть в окно. Под пледом хорошо. Скоро стемнеет. Тогда она повернется и ляжет в кровати по-другому, чтобы смотреть на камин. Дрова так умиротворяюще потрескивают. Но шеф ее отстоял, потому что козлобородый (так между собой звали заказчика) всех достал. Она была уверена, что ее уволят. И даже успела подумать, ну и пусть. Месяца два не буду искать работу. Мне надо отдохнуть. Ну прям сил нет как надо. И вот он отдых. Нежданный. Ее любимая избушка. Купить ее было лучшим решением. Надо весной высадить перед домом петунии. Как красиво тут, когда долина зазеленеет. Но она почему-то не смогла вспомнить, как выглядит долина весной. И летом, когда все в цвету, тоже. Это ж надо так заработаться. По возвращении врачу бы показаться. Это ж провалы в памяти. Хотя какие провалы. Вот такие зимние дни и вечера тут она как раз хорошо помнила. Она целый год собирала свои книжные хотелки. У нее тут образовалась золотая полка с книгами, которые она заказывала, понимая, что никогда не прочитает. Ни на что нет времени. А когда есть, то тревога и ссоры с Марсом отнимают силы. Не до чтения. Но сейчас-то она может наконец себе позволить расслабиться. Она сходила на кухню, налила себе бокал рислинга и села на овечью шкурку напротив камина. Шкурка был жестковатой на ощупь и слегка свалявшейся. Она вспомнила, что в детстве у нее был кот из Майн Крафта, точнее - какой-то плюшевый куб. Точнее, не плюшевый, а из какого-то бархатистого материала, гладить который было одно удовольствие. Она засыпала, прижав кота к щеке. Надо поискать ткань такую или наволочки на диванные подушки. Она бы запускала пальцы в короткую ласковую шерстку.

Ух ты, совсем стемнело. Она так засмотрелась на огонь, что не заметила, как пролетело время. И вино стало теплым. Включить свет или зажечь свечи? Пожалуй, свечи. Спасибо тебе, сладкая заброшенность. Она зажгла одну свечу на каминной полке и еще две в изголовье кровати – и комната стала какой-то рыжевато-теплой. Яркие блики дрожали в бокале и на оконном стекле. Спать, наверное, еще рано. Хотя кто ее осудит. Когда хочу, тогда и сплю. С кем хочу, с тем и сплю. Нет. С кем не хочу, с тем не сплю. Она почти не спит с Марсом. Это тоже какая-то отдельная пытка. Эгоизмом, невнимательностью, зацикленностью на своих потребностях. Кстати, почему Марс не поехал с ней на уик-энд? Нет, хорошо, что не поехал, но странно, что отпустил ее одну. В представлении Марса любая новая кофточка в ее гардеробе - это «кому это ты тут собралась нравиться? На работу ходят, чтобы работать, а не гардероб выгуливать. Тебе деньги карманы жгут, наверное». А поход с подружками в кафе - это «кому это вы там глазки строить собираетесь? Ищете, кто вам оплатит счет? Ах, вы сами можете оплатить. Ну конечно, ты же у нас можешь себе это позволить». Так почему она уехала одна? Это она тоже не смогла вспомнить.

Почему она вообще вышла замуж за него? Ну ладно, сначала пожалела, потом приручила то, что пожалела, потом стала чувствовать себя в ответе за то, что приручила. Но потом-то быстро стало понятно, что он за гусь. Она еще и в ипотеку эту на 22 года с ним полезла. Зачем? Нет ответа. У тысяч женщин в этой ситуации нет ответа. Вот вернется она в город и скажет Марсу, что квартиру надо продавать и отыгрывать ситуацию назад. Она вернется в свою маленькую квартиру. Она разведется с Марсом. В груди стало неприятно. Будто она проглотила крошечного лягушонка, которые во множестве прыгают под ногами у пруда в центральном парке после дождя. Лягушонок ворочается, хлопает по стенкам пищевода гладкими холодными ластами и слегка подпрыгивает. Иди-ка ты, лягушонок, под корягу у пруда. Разговоры все потом. А сейчас она завернется в рыжий плед, погасит свечи и уснет под завывание ветра.
Ей показалось, что проснулась она от того, что ветер сменил тональность. Хм, не появилась ли связь? Слава богу, не появилась. Ее отшельничество продолжается. Эта мысль ее так воодушевила, что она резво вскочила с кровати, бодро приняла душ, сварила себе отличный кофе и вернулась на кровать. Кофе поставила на подоконник, достала ближайшую книжку с золотой полки и начала читать. Книга ее захватила. Она еще раза три варила кофе, разок яйца, пару раз делала бутерброды, но даже во время этих простых занятий не выныривала из мира морских путешествий. Господи, почему она выбрала эту книгу в свои хотелки. Это же явно какие-то подростковые приключения. Но как же хорошо, господи, что она именно ее и выбрала. Она и чувствует себя подростком. На каникулах. На чердаке бабушкиного дома. К слову, бабушки у нее не было. Она по книжкам многие вещи из жизни обычных людей и представляет. И родителей она потеряла рано. Но жила как-то без ощущения сиротства. Просто рано повзрослела. Как будто детства не было. Как будто она родилась человеком, который решает, где он будет жить, что есть, где брать на это деньги. Купить этот домик было ее лучшим решением. Это ее островок безопасности. Наверное, поэтому она никогда не брала Марса с собой. Не брала или он сам не приезжал? Надо точно будет сходить к врачу. Память как-то странно себя ведет. Ну оно и понятно. Такой стресс на работе. Но сегодня она без содрогания вспомнила свой косяк. Ну с кем не бывает-то. Облажалась. Вспомнила про ослиную жопу и развеселилась даже . Так, а сегодня вечер при свечах или при свете? Наверное, надо включить вот этот торшер. У него мягкий рассеянный свет. Посмотреть, какие в домике есть чаи. Если найдется мята или ромашка – прям живем. Заварить себе чайку и дочитать книжку. Тут осталось-то на пару часов.

Зачиталась она глубоко за полночь, но не корила себя за это. Каникулы потому что. Ох, до чего же славно она тут застряла. Она вытянулась на кровати, прислушиваясь к звукам снаружи. Кроме ветра и шороха снежинок, которые иногда будто горстями бросали в стекло, ничего не было слышно. Она не заметила, как заснула.

Утром, еще лежа в кровати, она улыбнулась. Куда-то внутрь. Своему подростку на чердаке. Спросила у него, не хочет ли он сделать зарядку или позаниматься йогой. Он не хотел. Она заулыбалась еще шире. Ну что ж. Вряд ли она навсегда потеряет спортивную форму за ближайшие несколько дней. Но эта вот внутренняя готовность себе все разрешать дает ей гораздо больше, чем можно подумать. Теперь она всегда будет сюда приезжать за перезагрузкой. Молодец, что купила домик. Как это Марс пережил такое сомнительное вложение денег? Честно говоря, она вообще не помнила ничего толком про это вложение. Но это ее не встревожило. На секундочку ей показалось, что она хочет скорее вернуться, чтобы скорее расставить точки в их с Марсом совместной жизни. Ау, лягушонок, ты где? Под корягой, наверное.

Надо позавтракать. Захотелось съесть что-то из мяса. Плотное. Не консерву. Когда вернусь, надо будет сходить в «Семейные традиции» пообедать. Там отличные отбивные.
Вдруг откуда-то справа раздался приятный женский голос: «Госпожа Адамсон! Надеюсь, ваше пребывание в терапевтическом шале доставило вам удовольствие. Наши анализаторы утверждают, что вы готовы вернуться к обычным обстоятельствам работы и личной жизни. Хотите ли вы оставить воспоминания об этих неожиданных каникулах или милосерднее вас от них избавить?»

Терапевтический, милосердие, у меня нет проблем с памятью.
Знают ли они обо всех моих мыслях?
О, это шеф оплатил мое пребывание здесь. Он душка. Он сказал, что это очень хорошее место.

Но я предпочту забыть.

Комментарии по кейсу S65-GD-2024. Клиент может быть встревожен, не обнаружив встроенных воспоминаний о месте в прошлом. Для меньшего вмешательства в сознание можно предложить несколько сгенерированных фото клиента в месте в разные сезоны. Тогда достройку воспоминаний он произведет сам.

Матушка редко видела смысл в каких-то моих занятиях, не связанных со школой. И пользуясь той или иной уловкой, пресекала их. Про уловки я поняла, когда стала взрослой. Впрочем, она себя ими не всегда утруждала. Иногда бывало достаточно чувствительно пару раз заявить, что я рукожоп, чтобы я последовательно перестала рисовать, потом вязать, потом шить. Сейчас эти воспоминания вызывают у меня улыбку. Говорю это без всякого лукавства. Этапы горючей обиды, ощущения несправедливости, откровенной злобы и пр. прожиты-пережиты. Годы терапии, так сказать.

Но вечер воспоминаний я сейчас по другому поводу устроила. Я помню период увлечения рисованием. В частности, акварелью. Помню, как любила рисовать цветы: ирисы, маки, а еще сказочные, выдуманные. Некоторые картинки до сих пор стоят перед внутренним взором. Прям ничего себе были))) Мать до поры до времени не замечала рисования, потому что думала, что я домашку делаю для ИЗО школьного. Потом как-то, перебирая письменный стол (а она там всегда сама делала уборку, потому что я рукожоп и хорошо не приберусь), нашла стопку акварелей и спрашивает: «А почему оценки до сих пор не стоят?» Говорю: «Так это ж мои рисунки». И она молча свернула стопку тугим рулетом, сдавила и унесла в мусорную корзину. Я, растерянная и беспомощная, посмотрела на отца. Он увлеченно читал газету. Возражать, протестовать я не смела. Еще важно было не заплакать. За это прилетало отдельно.

Я даже не понимала, что отец тоже вызывает во мне какие-то чувства в этой истории. Любила я его беззаветно и неспособность/нежелание за меня заступаться прощала по умолчанию. Как мне казалось.

Когда в мои 14 отца внезапно и ужасно не стало, нам с матерью нужно было разобрать подвал. Папин синоним гаража – мастерская, хранилище, место встреч. Да, с матерью, потому что папина гибель неожиданно показала, что мать сама ничего не вывозит: ни организационных вопросов, не бюрократических, ни множества бытовых. Итак, открываю я эту подвальную дверь, включаю свет и вижу, что вся стена справа от входа увешана моими рисунками, с этими драматическими заломами, как неудавшиеся оригами. Меня заливает горячая волна облегчения и прощения. Он все видел. И защищал. Как мог.

Тогда важно было не заплакать, как вы помните. Сейчас могу в этом удовольствии себе не отказывать. Хотя… Могу, конечно, но по привычке частенько отказываю.

– Я понимаю, господин Энский, ваше возмущение. Но и вы меня поймите. Позавчера вы выбрали дело на день, причем на всю неделю. Работа над книгой – 15 страниц. И не написали ни одной.
– Не давите на меня. Вы не понимаете, творчество так не устроено. Я не могу писать по заказу.
– Я понимаю, господин Энский. Так вот, позавчера вы приготовили себе диковинный чай методом длительного настаивания. Приготовление потребовало 40 минут и...
– И вы хотите сказать, что я мог бы потратить эти 40 минут на что–нибудь более осмысленное. Вы говорите, как моя мать.
– Нет, господин Энский. Я хотел сказать, что получил огромное удовольствие от наблюдения за ритуалом приготовления чая. Вы могли бы выбрать его в качестве дела на день.
– Я не подумал, – смущённо сказал худощавый нервный мужчина в очках в тонкой серебристой оправе. Он то и дело поправлял их на носу и время от времени протирал замшевой тряпочкой, похожей на кусок персидской шали.
– А вчера вы решили пересадить фикус в вашей комнате в горшок побольше. Ради этого горшка вы поехали в ближайший городок в лавку хозяйственных товаров и только на дорогу потратили 55 минут.
– Конечно, я мог бы за это время делать что–нибудь такое, на что я учился, да? А не портить предмет чужой ответственности. Но поверьте, ваш фикус мне еще спасибо скажет. Вы думаете совсем как моя бывшая.
– Нет, господин Энский. Я вновь хотел сказать, что вы могли бы выбрать в качестве дела на день пересадку фикуса. И между нами, – тут Алекс доверительно приблизился к нервному господину, – я бы дорого дал, чтобы услышать, как фикус скажет "спасибо".
Нервный господин улыбнулся, если можно назвать улыбкой короткое вздергивание правым уголком рта.
– Ладно, – как–то устало и даже обреченно сказал он, – что вы хотите сказать? Что вы дадите мне под зад коленом, как мой издатель? Потому что я не соответствую вашим чертовым требованиям.
– Нет, господин Энский. До этого еще очень далеко. Я хочу поступить, как ваш школьный учитель литературы. То есть дать вам еще один шанс (кстати, сколько последних шансов дописать–дочитать он вам давал, не припомните?). Философия «один день – одно дело» поможет вам вернуть веру в себя, вернуть энергию. Но и вы помогите ей случиться в вашей жизни. Давайте пересмотрим ваше расписание.
– Начиная с сегодня? – спросил усталый нервный господин.
– Нет, сегодня мы с вами уже делаем дело прямо сейчас, – ответил Алекс. – С завтра.
– Завтра я хотел бы побродить в вашем парке.
– Это не дело, господин Энский. Вы снова начинаете хитрить, думается мне. Так, кажется, говорила ваша мама?
Нервный господин снова дёрнул правым уголком рта:
– Я хочу обрезать нижние ветки ваших туй. Тех, что растут у аллеи возле спа. Они густо заросли, нижняя часть солнца не видит.
– Отлично. Я желаю вам удачи в труде.
– А послезавтра я занялся бы двумя вашими березками. Ну этими, плакучими, которые у хозяйственного корпуса. У них ветви свисают очень низко и затеняют кустарник под березками. А если правильно подрезать, и форма берёзы сохранится, и кусты ваши будут пышнеть.
– Отлично. Давайте больше не планировать. Поглядим пока. Побудем в наблюдателе.

Алекс попрощался с нервным господином и откинулся в кресле. Ему нравился его рабочий стол. Сейчас не любят лакированные поверхности. Не модно. Да и сложны в уходе. А он любил глянцевые поверхности. Почти зеркальные. Этому столу больше ста лет. Орех. Тёплого, медового оттенка. Когда на его блестящей поверхности отражаются лампы или лежат солнечные многоугольники, прямо чувствуешь, как хочешь работать. Что–нибудь писать, читать, сводить.
– Кто там следующий, Стеф? – обратился он к секретарше, нежно поглаживая карамельные фаски столешницы.
– Госпожа Эмская, – ответил бодрый голос.
– Приглашай.
– Госпожа Эмская, – раздалось в динамике у входной двери номера довольно молодой женщины с грустными карими глазами. – Алекс будет рад вас видеть в самое ближайшее время.
– Господи, как не вовремя, – с раздражением подумала женщина, – так не хочется прерываться. Я ведь еще не выучила схемы формирования частноотрицательных предложений. Как можно учить язык, постоянно отвлекаясь?!
Через 15 минут в динамике прозвучал тот же голос:
– Госпожа Эмская, надеюсь, вы помните о встрече с Алексом. Он ждёт вас.
– Вот ведь пристала. Ладно, лучше сходить, а то не отвяжутся – и тогда прощай, результат.


– Госпожа Эмская, рад видеть вас. Хотелось бы добавить «отдохнувшей», но боюсь, это будет неправдой.
– А вы, я смотрю, комплименты дамам делать не научились. Возьмите себе в качестве дела на день урок хороших манер, – съязвила кареглазая женщина. Она могла быть очень хорошенькой, если бы не скорбное выражение лица и такие ранние кисетные морщины. Откуда они взялись?
– Виноват, каюсь, не без греха. Но речь не обо мне. Госпожа Эмская, вы у нас уже целых три дня. И в качестве дела на день выбираете «изучение языка». И отдаетесь этому делу без остатка. Даже еду просите доставлять в номер, не отрываетесь от учебников, выполнения фонетических упражнений, просмотра фильмов на изучаемом языке.
– Да, когда муж меня сюда отправил, я сразу решила, что займусь языком. Все равно делать у вас нечего. А там, – тут она как–то немного по–лошадиному мотнула головой в сторону окна, – у меня времени на язык не оставалось. А изучение иностранных языков – это очень полезно.
– Для кого?
– Не для кого, а для чего. Для мозга, для кругозора, для развития.
– Да, госпожа Эмская, я знаю, как вы любите проводить время с пользой. Стричь газон – и слушать аудиокнигу. Гладить – и смотреть лекцию о творчестве Шекспира. Кормить дочь – и рассказывать ей об отличиях между быстрыми и медленными углеводами.
– Это вам муж нажаловался?! – мгновенно вспыхнула она.
– Почему же нажаловался? Одни плюсы. Вы из всего выдавливаете максимум пользы. На что тут можно жаловаться?
– К чему вы ведёте? – недоверчиво спросила женщина.
– К тому, что вы устаете. В вашей жизни нет места счастливой праздности, ленивому ничегонеделанию, веселому безделью.
– Праздные руки занимает дьявол, – парировала она. – А отдыхом может быть смена деятельности. И вообще, к чему этот допрос. Я выполняю условия соглашения. Занимаюсь одним делом. Дайте мне к нему вернуться: надо закрепить материал.
– Нет, госпожа Эмская, вы не выполняете условия соглашения, – довольно жестко перебил Алекс. – Вы их все время перевыполняете. А для терапевтического эффекта нужно одно понятное дело, у которого есть понятное начало и конец. И, возможно, результат. Хотя это необязательно. Вот что бы вы хотели завтра сделать?
Женщина напряженно молчала. На лице ее была написана настоящая мука. Потом неуверенно начала:
– Мне дама из 108 номера сказала, что в вашем спа есть какой–то особый массаж стоп. Я хотела бы попробовать. Хотя это не совсем дело. Это же удовольствие.
– Милая, милая госпожа Эмская. Дело может быть удовольствием. И всякое занятие, для которого вы отводите время, является делом. Потому что ваше тело и внимание там. Давайте послезавтра еще раз встретимся. Посмотрим на развитие событий. Может, вместе придумаем пару дел.

– Стеф, давай еще одного на сегодня. И все. Устал я, пожалуй.
– Как скажешь, Алекс. На очереди художник из 205.
Когда он устраивался сюда три года назад, он думал, что нашел тихую гавань, где сможет отсидеться. Дождаться, пока шум уляжется. И он снова сможет строить карьеру. Санаторий «Один день – одно дело» не казался ему местом, где делают карьеру. Разве что заканчивают и уходят совсем на покой. Хотя, конечно, идея создателя бизнеса была гениальной, но в самом бизнесе для исследователя мало интересного.
Сюда поступали люди с разной степенью усталости, выгорания, апатии, реже – депрессии. Они тут жили и как бы работали. Их задача заключалась в том, чтобы составить расписание на день–два или на неделю, в котором надо предусмотреть одно дело на день. Его надо сделать как можно раньше (это важное условие), а потом распоряжаться временем по своему усмотрению. Парадоксальным образом оказалось, что необходимость делать какое–то дело ощущалась людьми как работа. И окончание работы побуждало их воспринимать оставшееся время как подарок, как разгрузку, как вечер пятницы – словом, как очень приятный бонус.
Алекс еще в период испытательного срока понял, что люди используют две тактики (иногда попеременно): или выбирают себе откровенно плевое дело – полить цветы, разобрать сумочку, – или хотят попробовать что–то новое. Особенно ему нравилось наблюдать трансформацию – как человек, неделю выбиравший в качестве дела наблюдение за облаками, сегодня просил доставку полимерной глины, потому что планировал слепить чашку. С детства, мол, мечтал о художественной лепке. Это был хороший знак.
Пребывание в санатории отправляло людей в беспечное детство, где мамин голос рассудительно советовал сделать уроки в пятницу, чтобы гулять все выходные. Ни с чем не сравнимое ощущение сброшенного груза – выполненного обязательства – окрыляло. И если в детстве ты готов был с мамой спорить и гулять с невыполненной домашкой так же спокойно, как с выполненной, то во взрослой жизни отдых, если уж он случался, часто был отравлен чувством вины. Если ад существует, то там есть комната, где ты суетишься с вечным ощущением просранного дедлайна.
Алекс задержался тут больше чем на год. Время от времени он сам чувствовал себя обитателем санатория. И хотя его день был заполнен больше чем одним делом, ощущение неспешности... Нет, не так. Ощущение, что ты все непременно успеешь, даже если будешь неспешен… И не так. Ощущение, что с делами надо управляться ровно тогда, когда ты с ними управишься, и ни минутой раньше, очень разгружало. Ты чувствовал, что тебе не нужно больше успевать. Больше – не нужно. Ты успеваешь достаточно. И это удивительным образом повышало личную производительность. Алекс опубликовал несколько научных статей и начал подумывать об академической карьере.

В кабинет вошёл полосатый костюм, изрядно помятый и с оторванной пуговицей, а еще одна висела на длинной нитке и грозилась потеряться в любое мгновение под диваном или креслом, или ещё в каком–нибудь укромном месте.
– Ну что, дорогой наш гость! Можно сказать, завсегдатай. Вы же знаете, что мы неумолимо придём к обычному развитию событий. Вы поупрямитесь, а потом станете выполнять требования и будете писать нам благодарственные отзывы. Напомните, сколько раз так уже было?
– Три.
– Напомните, сколько раз вас сюда приводили, а сколько раз вы приходили сами?
– Я вам не мальчик – отвечать на дурацкие вопросы.
Алекс поднажал:
– И тем не менее...
– Первый раз я пришёл по рекомендации, а потом сам.
– Ну так что же вам мешает опереться на свой прошлый опыт? Один день – одно дело. Только дело надо выбрать и сделать, – Алекс выделил голосом «сделать». – Без дураков. А то вы позавчера взялись поливать гортензии и заснули в цветнике. Вчера выбрали помогать истопнику и проспали весь день в его кочегарке. Сулили ему денег, чтоб он говорил, будто вы помогали.
– А я может не могу?! Может, я изнемогаю в этой атмосфере. Может, у меня хронический недосып.
– Допускаю, дорогой мой. Допускаю. Но не могу не замечать вашего стремления обмануть работодателя. А ведь работодатель – это вы сами. Почему вы ему не доверяете. Почему не выбираете лечебный сон в качестве дела?
– Мне не нравится об этом думать, мне не нравятся ваши вопросы – буркнул полосатый.
– А придется. Мы вряд ли сдвинемся с места без ответа на этот вопрос.
– Да потому, черт возьми, что правда никому не нужна. Особенно моим так называемым «работода–а–а–ателям», – он протянул «а», будто брезгливо передразнивая кого–то, уродливо скривив рот, – этим чванливым нарциссам, которые не хотят видеть на портретах ни своих морщин, ни спеси, ни того, как они смешны с липовыми дипломами, орденами или, господи помилуй, шпагами. А если они заказали портрет начальства, то еще хуже. Эти холуи хотят, чтобы ты в лепешку расшибся, но так изобразил какое–нибудь «превосходительство», чтобы оно от превосходства и умиления пустило слезу и пригрело холуя.
– Я так вам сочувствую. Даже представить не могу, что вы испытываете каждый раз при общении с подобными заказчиками. Но нам с вами нужно завести заповедник, охранять и беречь оказавшийся там тип работодателя – искреннего малого, которому от вас нужна правда. Что вы будете завтра делать?
– Спать.
– А послезавтра?
– Тоже спать. Я пролежу вам все матрасы до вмятин посередке.
– О, кажется, кто–то снова берется за свое: дает обещание сделать то, чего не сделает.
Полосатый засмеялся и ушел из кабинета, не стараясь быть вежливым.
– Стеф, проследи, пожалуйста, чтобы господин художник не оказывался у меня к концу дня. Усталый, я плохо его вывожу. Смотрю и все время про него думаю: «Старый дурак». А он хоть и старый, а больше ребенок, чем дурак.
– Да, шеф, я сделаю отметку.

Реклама изображала девушку, уютно раскинувшуюся на облаке. В правом нижнем углу плаката изящными округлыми буквами было выведено: "Место, где минута стоит месяц", — телефонный номер и коды на страницы в сетях.

Хм, что это могло бы быть? Мысль выспаться как следует показалась соблазнительной.

Мы поможем вам уснуть и проснуться отдохнувшим. Сон, который заменит вам годы терапии. Без проникновения в ваши тайны. Три коротких простых вопроса. Три ответа — и вот вы уже спите, как спали в далёком детстве, сладко, крепко, предвкушая следующий, богатый на интересные события день.

Никогда мое детство таким не было. Во всяком случае — та часть, с которой я себя помню. Может, пока жива была бабушка, был такой сон, сладкий и с предвкушением? Но я не помню. Хочется думать, что был.

— Итак, три вопроса. Чай или кофе? Утро или вечер? Кошка или собака?
? — Да я в принципе животных не очень...
— И все же...
— Утро, кофе. Ладно, собака. Тесты у вас, конечно, — молодой человек насмешливо хмыкнул. — Ну хорошо хоть короткие.

Он сидел на дощатой веранде огромного сруба. Не дом, а маленькая крепость, собранная из ладно подогнанных друг к другу полновесных бревен. Внизу журчала невидимая отсюда река, и было в этом журчании что-то приветливое и веселое. Даже больше чем в птичьем посвисте. Птицы тоже были слышны, но как-то деликатно, без обычного утреннего гомона. Как будто они не решались разойтись вволю и перекликались между собой "фьюить-фьюить", "цвик-цвик". Макс маленькими глотками пил обжигающий крепкий кофе, время от времени стараясь разглядеть в густых кронах этих свистунов. Он не разбирался в птицах. Здорово было бы с видом знатока говорить своему собеседнику: "Слышите? Это зяблик. О, а это иволга заливается..." Впрочем, к счастью, тут нет никаких собеседников. Ни для кого не надо быть милым и разговорчивым. Даже пес лежал на изрядном от него расстоянии и, сложив кудлатую голову на лапы, подремывал на рассветном солнышке. Все-таки какой у него хороший пес. Будто чувствует, что он животных не очень, и тактично держит дистанцию. "У, зверюга", — с неожиданной теплотой подумал Макс. А пес, будто услышав его мысли, приподнял голову, посмотрел на Макса, сделал вялое движение хвостом и снова улегся.

Макс подлил себе свежего кофе, положил под язык крошечный кусок рафинада и блаженно сощурился. Как же хорошо вернуться домой! Когда тебя отпускает вся эта дорожная суета, ты прямо физически чувствуешь облегчение. Все! Свободен! Принадлежишь себе. Впереди целых четыре недели счастливого уединения. Лес, река, пес и лето. "Славно", — сказал себе Макс и перебрался в кресло-качалку, накрыл ноги узорчатым пледом и решил все-таки подремать. Дорога была длинная, и в дороге, несмотря на все старания перевозчика, не выспишься. То ли дело дома. "Вот подремлю, Дик, — обратился он к собаке, — и посмотрим тогда уж что к чему. Не будем торопиться. Ты-то меня одобряешь?" Дик явно одобрял. Он даже пару раз, как поленом, стукнул толстым лохматым хвостом о крыльцо и опять закрыл глаза.

— Вы здесь, господин Макс? Вы с нами? — мягкий женский голос настойчиво повторял этот вопрос на все лады, изредка касаясь рукава его пиджака.
— Что происходит? Что вам от меня нужно? — грубовато отреагировал Макс и заозирался.

Просторный кабинет, широкая кушетка и в некотором отдалении рабочий стол и высокое кресло. Действительность овладела Максом. Он все вспомнил. Значит, его терапевтический сон кончился. Острое чувство потери кольнуло его где-то у самого горла и сменилось тошнотой.

— Может наблюдаться лёгкое головокружение и тошнота, — услышал он все тот же мягкий голос. — Как вы себя чувствуете?
— Паршиво я себя чувствую, — хотел сказать Макс, но осекся. И эта пауза в долю секунды позволила ему осознать, что на самом-то деле все хорошо. Он бодрый и какой-то… ясный, что ли, изнутри. — Все хорошо, спасибо.


— А мне не будет больно? — по-детски жалобным голосом уже в третий раз спрашивала полная дама средних лет. — Я ужасно боюсь боли.
— Мы можем применить местное обезболивание, а потом уже сделать укол.
— Да, да, сделайте мне хорошенькое обезболивание, — закивала дама и тут же снова всполошилась: — А просыпаться? Как я буду просыпаться? У меня, знаете, какие отходняки бывают от наркоза...
— Все будет хорошо. Это же лечебный сон, а не операция с анестезией. Вы просто проснётесь. Посидите минут 5 на кушетке, осознаете, что проснулись, и пойдёте по своим делам, посвежевшая, как после отпуска.
— Да, да, мне нужен хорошенький такой отпуск, чтоб прям отдохнуть как следует за последние года четыре.
— Тогда, если позволите, я задам вам три вопроса.
— Конечно, кошка. Я обожаю кошек, а в детстве котят очень любила. Но в детстве мне не разрешали заводить никого. А потом... У мужа аллергия. У моей соседки есть сфинкс. Представляете? Страхолюдина, а не кошка. Хотя она ее любит вроде. Ну кошки же нужны, чтобы их гладить, тискать, запускать пальцы им в шерсть, — говорила Стеси сюсюкающим голосом, нежно трепля за щеки крупную ангорскую кошку. Кошка милостиво разрешала себя трепать, и что-то внутри неё негромко рокотало от удовольствия. Мягкий клубок влетел в юбку Стеси и распался надвое. Один элемент клубка спасительно нырнул под юбку, а второй — рыжий зеленоглазый комок — сел и стал протяжно мяукать. Стеси спустила с колен свою холеную красавицу: "Зовёт тебя. Проголодался поди", — и протянула руку к чайнику, заботливо спрятанному под грелкой в виде валянных из шерсти котов. Валяные коты совсем ненамного моложе своей хозяйки. Она купила их давно, на школьной ярмарке в шестом классе у конопатой одноклассницы. Бедняжку вечно дразнили и на самой ярмарке к ее столику с игрушками и печеньем никто не подходил. Стеси стало тогда ее очень жалко, и она уговорила себя "завести кота". Маму покупка повеселила, поэтому дочери было разрешено оставить грелку в детской в качестве игрушки. С тех пор коты пережили семь переездов и жадно хранили чайничное тепло во взрослой жизни Стеси.

Стеси досадливо отдернула руку, потому что ручка чайника изрядно нагрелась. Она, помогая себе льняной салфеткой, налила чашку некрепкого чаю с чабрецом и бергамотом и вернула грелку на место. Вечер такой чудесный, она еще посидит тут, в гостиной, у широченного окна в пол. Полюбуется последними солнечными золотинками на закатном небе. Вид отсюда, конечно, удивительный в любое время года и суток. Но закаты ранней осени — это... Стеси запнулась, ища подходящее слово. А потом тихо засмеялась: она не должна находить точные слова. Она может просто чувствовать. Этого достаточно. Слово не может быть точнее чувства. Как хорошо все-таки вернуться домой! Ощущать всем телом такую свободу - почти целый месяц не подбирать слова, не быть убедительной и эффективной. И от предвкушения этой счастливой свободы у неё разлилось по груди трепетное тепло, будто котёнок, пригретый за пазухой, заворочался. "Как хорошо дома! Да, Белла? — обратилась она к своей красавице, под животом которой пристроились два комочка: один вполне себе белый, весь в мать, а второй — неожиданно рыжий. Белла посмотрела прямо в глаза Стеси, взглядом подтверждая согласие с тем, что чувства и свобода их выражения важнее слов. И в доказательство закрыла глаза, предаваясь каким-то кошачьим чувствам. По всему видать, приятным.

Стеси решила, что она не будет зажигать свет, а посумерничает немного под тихий рокоток Беллы и задремала, а котёнок повис у неё на рукаве и непрерывно мяукал:
— Мэм... Мэм... Вы с нами, мэм? Вы уже тут?

Стеси раздраженно отдернула руку. Ну может она в собственном доме задремать в кресле?
— Боже правый! Где я? — испуганно воскликнула Стеси, оглядывая полупустую просторную комнату, и чуть не заплакала, поняв, что нет у неё гостиной с панорамным окном и вряд ли будет.
— Как вы себя чувствуете? — спросил мяукающий голос.
— Я чувствую себя несчастной, — хотела сказать Стеси, но ощущение бодрого утра стремительно нагнало ее. И она с удивлением сказала:
— Я чувствую себя отдохнувшей.